Два босяка. ОчеркДва босяка. Очерк
В первый раз я их увидал в Севастополе. Из группы, человек в двадцать,
"голодающих из России", явившихся к подрядчику-землекопу проситься на
работы по выемке земли для какой-то канавы, резко выделялись две высокие
худые фигуры, в которых с первого взгляда можно было узнать босяков и по
костюмам, и по рисовке, и по той бесшабашной независимости, с которой они
держались среди пришибленных голодающих, скучившихся на дворе подрядчика,
сидевшего на резном крылечке своего весёленького домика, кругом обсаженного
тополями.
Сняв шапки, голодающие стояли понуро, говорили тихо и просительно, и
из каждой складки их рваных армяков сияло печальное сознание беспомощности
и той угнетённости духа, которая, подавляя человека, делает его каким-то
деревянным автоматом, в одну секунду готовым подчиниться чужой воле.
С подрядчиком говорил низенький чернобородый мужик с жёлтым лицом и
живыми, но подёрнутыми дымкой печали глазами.
Углы рта у него были опущены книзу, и к ним от переносья легли те две
резкие морщины, которые придают такое характерное страдальческое и
измождённое выражение ликам святых на иконах русской школы. Говорил он
медленно и округлённо:
— Будь благодетелем, господин, возьми! Мы за всякую цену согласны, нам
бы на кусок только, потому как больно уж мы ослабли животами!
Сзади его раздавались вздохи. Подрядчик, сырой и толстый человек
средних лет, с болезненным лицом и серыми сощуренными глазами, задумчиво
барабанил пальцами по своему животу и разглядывал артель.
— Возьми, сделай милость. Мы те в ножки поклонимся!.. — И мужик стал
опускаться книзу.
- Ну, ну! Не надо, — сказал подрядчик, махнув рукой. — Ладно, беру.
Всех беру. Полтина в день, харчи ваши...
Мужик почесался и, вздохнув, оглянул свою артель. У нескольких из его
товарищей по грустным лицам прошла как бы неуловимая тень, и они тоже
вздохнули. Чернобородый мужик крякнул и переступил с ноги на ногу.
- У тебя вон работают на твоих, харчах по шесть гривен... — робко
заявил он.
- Ну? — строго спросил подрядчик.
— Ничего... мы бы не хуже...
— Не хуже! Знаю я. Те смоленские, исконные землекопы.
— Больше всё наши как будто...
— Какие это ваши?
— Самарски... пензенски, симб...
— А ты вот что: хошь работать, — иди и становись, а не хошь, —
пошёл... Ну? То-то! Иди... Сколько человек?
- Нас-то? Нас восемнадцать... А трое вон не наши... - мужик кивнул
головой в сторону, где стоял я и двое босяков.
Подрядчик поднялся, поглядел на нас, и на его толстом лице появилась
злая гримаса.
Щёки и губы дрогнули, он сжал кулак и, подняв его, закричал:
— Вы опять пришли, дьяволы? Ах ты!.. И скоро ли это вас в каторгу
сошлют! Где лопаты? Где кирки? Воры! Мерзавцы! Ведь кабы время мне, я бы
вас усадил в одно место...
Один из босяков, пониже ростом, в рыжей шляпе без полей и бритый,
передёрнул плечами и спокойно заявил:
- А ты, Сергейка, не лай... а то мы тебя прежде к мировому-то сведём
за оскорбление словом. Вник? Лопаты!.. Кирки!.. Дура жирная. Ты видел, что
мы твои лопаты взяли?
Подрядчик затопал ногами и закричал ещё громче;
- Вон, черти!.. Пшли! Гони их, ребята, всех троих! Гони...
Ребята нерешительно посмотрели на нас и расступились. Другой босяк, в
солдатской кепи старого образца, с сивой бородой, широкой и волнистой, и с
чёрными, мрачными глазами, проговорил густо и звучно:
— Не дашь работы?
— Пошли! Иди вон!..
— Не ори, Сергейка, лопнешь! — посоветовал бритый. — Идём, Маслов...
Его сивобородый товарищ круто повернулся и, важно покачиваясь, пошёл
со двора.
Голодающие торопливо расступались перед его солидной и крупной
фигурой. Он смотрел куда-то вдаль, через и мимо коренастых приволжан.
- Ну, так прощай, Сергейка! Издохнешь ежели до встречи, всё равно — я
тебе и на том свете трёпку дам...
Он тоже пошёл со двора, а я отправился за ними, идя сзади их.
Маслов был одет в синюю кретоновую блузу и штаны из бумазеи, а его
товарищ — в белую некогда, а теперь серую от грязи, короткую поварскую
курточку, надетую прямо на голое тело, и в новенькие клетчатые серые брюки.
— Вот мы, Миша, и опять ни при чём. Не везёт, хвост те на голову! Надо
нам из этой дыры вон... а? — заговорил бритый.
- Пойдём... Куда? — ответил и спросил товарищ.
— Как куда? Куда хотим. Все пути-дороги нам открыты. Куда желаем, туда
и дёрнем. В Астрахань, примерно... А по дороге на Кубань... Теперь там
скоро молотьба.
— А по дороге в Архангельск... Теперь там скоро зима... Может, и...
- Сдохнем от мороза? Бывает. Но только ты не вскисай. Нехорошо с
такой-то бородищей...
- Ничего у нас нет?
— То есть это насчёт еды? Чистота!..
— Как же?
- Не знаю. Надо поискать... Ежели бог не выдаст, то свинья не съест...
Лучше мы её...
Товарищи замолчали. Бритый шёл, посвистывая и заложив руки за спину.
Его товарищ одной рукой гладил бороду, а другую засунул за пояс штанов.
- Серёжка-то расходился как!.. Не может... про лопаты... Вот бы теперь
нам лопату! Можно бы ей пятака три-четыре загрести. "Вон!" — говорит... И
того выгнал из-за нас... Длинный тут стоял такой, видел ты?
— Вон он сзади идёт... — не оборачиваясь, сказал Маслов.
Без сомнения, и его товарищ знал, что я иду на два шага сзади его; он
не мог не слышать стука моей палки по панели и моих шагов, но, очевидно,
ему почему-то не нужно было показывать это мне.
- А!.. — воскликнул он, оглядываясь и разом смерив меня подозрительным
и пытливым взглядом насмешливых карих глаз. — Что, брат, прогнали? Из-за
нас это. Откуда?
Я сказал откуда.
Бритый пошёл рядом со мной и первым делом бесцеремонно ощупал мою
котомку.
- А ведь у тебя есть хлеб! — сделал он открытие. Маслов тоже
остановился и тоже недоверчиво смерил меня своими мрачными глазами.
— Есть! — сказал я. — И деньги есть.
— И деньги! — изумился бритый. — Много денег?
- Восемьдесят четыре копейки! — гордо сообщил я.
— Дай мне двугривенный! — решительно сказал Маслов и положил мне на
плечо свою мохнатую, тяжёлую руку, не сводя с меня своих глаз, загоревшихся
жадным огоньком.
— Давайте пойдём все вместе! — предложил я.
— Идёт! — крикнул бритый. — Аи да ты! Славно!.. Молодец!.. Только вот
что скажи мне: деньги у тебя есть, хлеб есть...
— Ещё хохлацкого сала два фунта! — постепенно возвышал я себя в глазах
новых знакомых.
Маслов довольно засмеялся и с твёрдой уверенностью сказал:
- Всё съедим, до крошки!
— Дв-ва ф-фунта сала!.. — изумился бритый. — И ты пришёл к Серёжке на
работу наниматься со всем этим, а?!.
— Ну? — спросил я, не понимая, в чём дело.
— Да зачем? Ведь у тебя харч есть, деньги есть! Али ты дом каменный
хочешь строить? Тьфу!.. Кабы нам столько... Сейчас бы в трактир. Чаю!
Бутылку! Калача!.. Тррр!..
Через час от моих капиталов оставалось только одно приятное ощущение
живительной теплоты в желудке и лёгонький туман в голове. Мы сидели в
закопчённом трактире. Кругом нас колыхался тяжёлый, опьяняющий шум и облака
табачного дыма, а в раскрытые окна мы видели море, синее и блестящее на
солнце.
Маслов смотрел на него, а бритый, которого звали Степок, положив локти
на стол, разговаривал со мной. Переговорив о многом материальном, мы
говорили уже о душе, и Степок развивал предо мной свои взгляды по этому
вопросу.
— Я, брат, думаю, что душа бывает разная. Как жизнь на неё дохнёт, —
вот в чём дело. Дохнёт ласково, — душа ничего, весёлая, светлая, а ежели
дохнёт сентябрём, — душа будет тусклая, дряблая. Человек тут ни при чём. Он
что может? Он растет себе, и душа растёт. вот он, примерно, дорос до
двадцати годов... Тут смотри в оба, коли хочешь сам себе атаманом быть. В
это время душа чуткая... как струна. Терпи, значит... не давай ей
дребезжать от всякой малости... держи себя в руках. Не сумел — шабаш!
Сейчас тебя или в комок сожмёт, или во все четыре стороны потащит... рвать
будет на части... понял? Потому жизнь - как машина, — ходи осторожно... тут
— колёсики с крючочками, там — зубчики остренькие, тут разные пудовые тюти
летают... Поглядывай, не зевай, а то шкуру изорвёшь и кости изломаешь. А
без футляра душе невозможно... как частному приставу без канцелярии.
Закончив таким образным сравнением своё, Степок дёрнул товарища за
блузу и обратился к нему:
- Миша! Как же, на Кубань, что ли? Здесь нам не будет фарту, очень уж
мы у всех в зубах навязли...
— Идём. Я люблю ходить... — не оборачиваясь, сказал Маслов.
— Зна-аю! Значит, — идём?! Важно! Друг, ты как? Идёшь с нами? —
обратился ко мне Степок.
— Я туда и иду.
— Туда? Ну вот, превосходно! Значит, втроём. Ловко! Деньжищ заробим —
мешок! И потом у меня там субботница одна черноглазая есть...
- Сектантка? — спросил я.
— Истинно! староверка... замуж вышла, а всё по-старому меня любит...
— А я думал, в самом деле субботница... — сказал я.
- Вот те крест, правда! — побожился Степок. — Всегда она меня по
субботам ночевать к себе водит... — И он смеялся.
Маслов всё смотрел в даль моря, облокотясь на подоконник. Волосы у
него были длинные, до плеч, и это, вместе с блузой, делало его похожим на
художника.
Ещё через час мы уже шагали по дороге к Ялте, решив идти до Керчи
берегом.
Когда село солнце, мы остановились на ночёвку, выбрав себе славную
нишу в горе, завешенную естественным драпри из зелени кустарников, росших
перед входом в эту нишу, как бы специально предназначенную ласковой
природой Крыма для ночлегов бродяг. Судя по куче листьев, настланных в ней,
и по остаткам костра, мы были тут не первыми гостями.
Степок по дороге наполнил свои карманы яблоками и грушами, и даже,
отбежав от нас на полчаса, достал каким-то таинственным способом большую
ковригу пшеничного хлеба. Теперь он растянулся под кустами и весело
уничтожал яблоки, гримасничая, как обезьяна, что очень шло к его
шероховатой, неправильной физиономии, поросшей густой щетиной. Маслов молча
собирал сучья. Я невдалеке открыл ручей и умывался ледяной водой.
Вокруг нас от деревьев ложились узорчатые тени...
— Ты что, костёр хочешь? — спросил Степок товарища.
— Да...
— Ведь тепло...
— Холодно будет ночью.
— Ну, действуй...
Маслов скрывался и появлялся с громадными охапками мелкого валежника.
Вспыхнул костёр. Сырая тьма, наполнявшая наше помещение, дрогнула и густыми
тенями стала ползать по камням то вверх, то вниз.
Маслов молчал и улыбался, глядя в костёр.
- Теперь мы вроде как разбойники! — вдруг произнёс он.
Я взглянул на него и изумился. Он гораздо более походил на
замечтавшегося ребёнка, чем на разбойника. Его чёрные глаза уже не были
мрачны, и хотя были глубоки, но в них светилось только ласковое добродушие
и что-то очень печальное. Морщины от улыбки сделали его овальное лицо
круглее и сгладили неприятную надутую мину, раньше портившую это лицо,
довольно ещё свежее и благообразное, несмотря на отёки под глазами и
красные жилки, выступавшие сквозь густой загар кожи щёк.
— Дитятко! Игрушечки всё... — усмехнулся Степок. — Вот, гляди, Максим,
— обратился он ко мне, — душа-то у человека какова может жить!.. Половинка
— как снег, а другая — как сажа. Почему? Опять-таки потому, что жизнь
по-разному дышит: с этой стороны тепленько, а с той — холодком. И вышел
человек сам по себе ребёнок, а при людях — чёрт...
- Пошёл гудеть!.. — недовольно заметил Маслов и отвернулся от костра в
сторону.
Сквозь кустарники, закрывавшие вход к нам, видна была узкая полоса
каменистой дороги, проходившей мимо них; за дорогой гора круто обрывалась,
из-за обрыва смотрели вершины деревьев, уже освещённые луной, а далеко за
ними, на горизонте, лежало неподвижное море, блестевшее, как стекло...
Речь Степка рождала звучное эхо... Больше не было звуков.
- Разве я что сказал обидное? Ничего. Вот Максим говорит... человек,
говорит, должен свою душу беречь... то есть учить... или как там? А я
говорю — человек ни при чём в этом деле. Он — как перо: куда ветер дует —
там оно и будет. И выходит что? Выходит — наплевать на всё! Знай себе летай
веселей, безо всяких соображений. О чём соображать? Как ни живи —
издохнешь. Да и издохнешь-то неизвестно когда, — может, сейчас, а может,
завтра. Начальство об этом тебе не объявляет. Было раз со мной, когда я ещё
в Москве артельщиком служил...
- Говорил ты про это ведь. Не раз уж... Молчал бы... теперь...
Слышишь, как тихо... Лист не дрогнет... — Маслов начал говорить с
раздражением, а кончил задумчиво и грустно.
- Лист — пущай. А я хочу про себя заявить, — не унимался Степок,
отчего-то всё более возбуждавшийся, тогда как его товарищ становился всё
задумчивее и мрачнее. — Я хочу сказать, что, мол, я тут? Живу и прочее...
Миша! Давай, споём песню! Болгарскую этакую, а? Не могу я видеть тебя в
таком духе. У нас, московских, дух лёгкий, и мы у других такой видеть
хотим. Что, право! И не пели мы давно... Споём! Разыгрался бы ты...
Степок вдруг изменил свой весёлый и бойкий тон на
просительно-жалобный.
— Петь можно... Это не мешает, — согласился Маслов и, подвинувшись к
товарищу, сказал: — Ну, начинай!
— Любимую? — снова встрепенулся Степок. Маслов кивнул головой. Они
сидели против меня по другую сторону костра, и их лица то ярко освещались
огнём, то исчезали в клубах дыма. Степок встал на колени, потрогал рукой
горло, немного закинул голову назад и приставил к глотке палец.
"Эх, да разгони-и..."
— тенорком начал Степок, блеснув на меня глазами. Он часто нажимал пальцем
на глотку, и от этого длинные ноты дрожали мелкой трелью.
"Разгони ты, ветер, тучи грозные!.."
— попросил Маслов речитативом и странно качнул головой, как бы не надеясь,
что ветер исполнит его просьбу.
"Ты разве-ей..."
— взмахнув рукой в воздухе и плавно поводя ею, продолжал Степок песню. Он
повышал голос и приказывал.
"Ты развей-ка грусть-тоску-у мою-у..."
— вытягивал Маслов речитатив, и постепенно слова песни рождали из себя ту
заунывную русскую мелодию, прерываемую краткими криками, что всегда
заставляет воображение слушающего рисовать погибающего, его безнадёжные
жалобы и стоны и последние вспышки угасающей энергии. Маслов пел баритоном,
очень густым и гибким; иногда в голосе дребезжало что-то надтреснутое и
хриплое, но это не портило песню, а только придавало ей больше задушевности
и той простой красоты, которая и есть красота истинная.
"...Чтоб светило ясно солнышко..."
— всё выше поднимался Степок, щуря глаза и краснея от напряжения.
"Чтоб жилось мне, добру молодцу..."
— просил и жаловался Маслов, тоже повышая голос.
"Эх, беззаботно, вольно... весело!.."
Искусственно вибрировавший голос Степка порвался, а баритон Маслова
ещё выводил сильно и красиво:
"Эй, вольно... весело-о!.."
Степок встал и, взмахнув рукой, залился, крепко зажмурив глаза:
"Эх, да ходят в небе..."
"Тучи грозныя-а..."
— тоскливо подхватил Маслов.
"А тоска изъела сердце мне..."
- Э-э-эх!.. — громко вздохнул Степок, не открывая глаз.
А глаза Маслова были открыты, и он был бледен. Он сидел, вытянув ноги,
и, откинув корпус назад, упёрся руками в землю. Выгнутая вперёд грудь
высоко поднималась и опускалась, и из раскрытого рта волной пились слова
песни, тоскливые, рыдающие... и всё более звучные.
Я смотрел на него, не отрывая глаз, и переживал то странное и сильное
ощущение, которое так метко охарактеризовано словами "за сердце берёт".
Голоса товарищей то сливались в одну струю, то звучали каждый
отдельно, оттеняя и подчёркивая выразительность другого.
Маслов не шевелился, Степок стоял и раскачивался из стороны в сторону.
На его шероховатой физиономии сияло блаженство, а красивое лицо Маслова
нервно вздрагивало и, — казалось, — всё более бледнело, точно из груди
певца, вместе с голосом, выливалась и кровь. Его тоскливые чёрные глаза
смотрели прямо на меня, но я чувствовал, что он не видит ничего — ни меня,
ни горы, к которой прислонился... Видно было, что грудь этого человека
полным-полна тяжёлой, едкой болью и что песня — единственное лекарство,
которое облегчает эту боль. Он в одно время и выпевал свою тоску и почти
отпевал себя... Иногда судорога, пробегавшая по его лицу, заставляла меня
ожидать, что он сейчас заплачет... и тогда я испытывал желание бежать от
этого человека, такого сильного, красивого и замученного до слёз...
Песня рыдала то тише, то сильнее... и с каждой новой нотой всё более
становилась похожа на причитание по умершем, а Маслов, опрокидываясь назад,
всё круче выгибал грудь, как бы этим желая облегчить исход звукам,
переполнявшим его. Степок выделывал удивительные фиоритуры и триоли,
постукивая себя пальцем по глотке и, не открывая глаз, из стороны в сторону
мотал головой, поводил плечами, взмахивал рукой в воздухе... жил весь в
песне.
— Моn dieu! Соmmе с'еst bеаu! Quеllе роesiе!.. Fеu аu mоntаgne еt lа
сhаnsоn!..1 Это похоже на гномов! Je vеuх lеs vоir...2 — затрещал звонкий
женский голос.
----------
1 О боже, как это красиво! Какая поэзия! Огонь на горе и песня! (Ред.)
2 Я хочу их видеть... (Ред.)
— Эй! Кто это поёт? Идите сюда! — крикнул барский басок.
Песня оборвалась. Маслов широко открыл рот и тупо посмотрел на
дорогу... Степок вздрогнул, оскалил зубы и зло сощурил глаза.
Сквозь ветви мы видели двух лошадей; на одной из них сидела тоненькая
дама в белой вуали, а с другой спрыгнул человек в светлом костюме. Он
бросил поводья на луку седла и обернулся к даме.
- По-огоди!.. — прошептал Степок и вдруг со всех ног бросился на
дорогу, шумя кустами и дико воя:
— Идё-ем... Ваше благородие!!.
— Ай!.. — взвизгнула дама.
- О чёрт!.. Стой!..
Но обе испуганные лошади шарахнулись и помчались... Издали, вместе с
топотом, доносился визг дамы.
- Осёл! Лови!.. — закричал барин, замахиваясь на Степка хлыстом.
— Как бы под гору не слетели!.. — уклоняясь от удара, сказал Степок и
наклонил голову в сторону шума.
Барин метнулся и побежал туда, высоко вскидывая ноги. Степок захохотал
и сел на дорогу.
— Вот так лупит!.. Охо-хо-хо!.. Чёрт его!..
Маслов мрачно и безучастно молчал. Топот коней и бежавшего барина
пропал вдали...
— А ловко я их!.. А, Миша? — И Степок фыркнул. — Вот что нашёл...
видишь? — Он показал товарищу хорошенький хлыстик и обшитый кружевами
носовой платок.
Тот молча посмотрел на это.
— Рассыпалась барыня!.. Нет, ка-ак он поскакал-то!.. Ах буйвол
чёртов!.. А за эти штучки мы полтину поймаем.
— Брось! ну их... — сказал Маслов, махнув рукой.
— Бросить?! Зачем? Они песню слушали? Ну — и квит! А может, мне бы
лучше, не пугая их, попросить у них на чай? а? Ч-чёрт!.. Вот не
догадался!..
— Плюнь, Степок — стыдился бы!.. — раздражённо крикнул Маслов.
- Чего стыдиться? На чай-то попросить?! Они песню слушали!
— Молчи ин!.. — И Маслов крепко ругнул товарища. — А то вот двину... —
Он сунул в его сторону кулаком и посмотрел на него дикими глазами, сразу
налившимися кровью.
— Поехало!.. — Степок скептически свистнул. — Что за барство такое!
П-пэ!.. Давно ли это появилось? Что, ты сам не занимался этим?.. В
Одессе-то, помнишь, у француза... и вообще... Смехота!
- Стёпка! Брось, молчи!.. Драться буду... — тихо и внушительно
заговорил Маслов.
Степок лёг на землю.
- А ты не обижай товарища... — как бы извиняясь, проговорил он.
...Песня исчезла, как сон. И настроение, рождённое ею, исчезло...
Костёр чуть пылал. Маслов ломал сучки и задумчиво подбрасывал их в огонь.
Скоро захрапел Степок... Я смотрел на море сквозь ветви и в лицо Маслова
сквозь дым костра. Море было тихо и пустынно... а Маслов задумчив. Тени от
костра бегали по его бороде, щекам и по лбу...
- Ну, ты чего таращишь на меня глаза? — сухо сказал он мне.
Видно, ему хотелось остаться один на один с самим собой. Я отвернулся
и лёг. Ночью, сквозь сон, я слышал тихую песню и, открыв глаза, видел
Маслова. Он, всё так же сидя у костра, качал головой и, глядя в огонь,
вполголоса пел...
Когда же поутру я проснулся, друзей уже не было. Они, не разбудив
меня, ушли и взяли у меня из котомки две мои рубашки, благородно оставив
мне третью. Я решил, что они раздумали идти на Кубань, и пожалел об этом.
Порядившись в одной из кубанских станиц на молотьбу, я поехал на
телеге в степь вместе с кучей бойких казацких дивчат и моим
спутником-грузином. Дивчата пели и болтали. Станица утонула в дали, и
кругом нас развернулась широкая степь...
— У барабана стоит кацап... Дьявол такой, что ух! Глазищи чёрные,
бородатый, злющий-презлющий!.. Чуть подавальщики опоздают со снопом, как он
рявкнет!.. Работает, как огонь... Орёт — труба! И гонит, гонит!.. Машинист
лает: "Машину, говорит, портите". А Тотенко своё: "А ты, говорит, и аренду
бы получал, да и машина бы не носилась!" А кацап ревёт: "Гони, давай!" И
как ругнётся, так и присядешь!.. — рассказывала одна девица, уже бывшая в
степи.
- Все кацапы ругаются здорово... — заметила басом могутная машина с
толстущей косой и жирными, красными щеками, с самого выезда со двора
уничтожавшая яблоки, которых у неё в подоле было насыпано с добрую меру.
— А некрасивые-то все какие!.. мозглявые, хлипкие!.. — заявила с
презрительным сожалением черноволосая юркая и тоненькая змейка.
— Не все!.. — коротко сказала третья, шатенка, с овальным решительным
лицом.
Подруги захохотали, глядя на неё.
— Ишь, заступилась за своего!..
Вдали показался дымок.
- Вон она — молотилка, дышит... — сказала шатенка.
— Рада ты, что уж близко? — спросили её.
- А и рада... Всякая была бы рада...
— Добра-то!.. — скептически воскликнула одна из подруг.
- Чай, станичники лучше...
- Кто что любит. Чего много, — то не дорого... — стояла на своём
шатенка.
Впереди выросли золотые бугры снопов и за ними чёрная труба
молотилки... Маленькие люди сновали вокруг них, слышался шум, смех и
характерный торопливый и жадный стук машины... Туча пыли и половы, мешаясь
с дымом из трубы, неподвижно стояла в воздухе, чёрной шапкой покрывая
оживлённый оазис в желтоватой пустыне, раскинувшейся во все стороны.
Девки посыпались с телеги, ещё не доехав до места, и побежали к
редутам из соломы, расставленным рядом и ослепительно сиявшим на солнце.
— Обед! — крикнули где-то.
Шум машины оборвался. Запылённые и обвешанные соломой люди, иные в
больших очках с сетками, направились в одну сторону. Кто-то, подойдя сзади,
хлопнул меня по плечу.
— Маслов!..
— Я... Пришёл и ты? Ловко! А мы тогда тово... раздумали было... да вот
пришли всё же. Куда ещё идти?!.
— И Степок здесь?
— Здесь... в Ханской, вёрст пятнадцать отсюда. Гуляет... Кума у него
там есть. Ты снопы подавал когда? Умеешь? Хорошо! Ну, так подавай мне... А
то никто не успевает. Худо работают, черти!.. не втягивает их работа. А я
не могу... Мне не по душе, коли эта самая машина жрёт и ещё просит. Я
всегда хочу ей в глотку столько насовать, чтоб она подавилась... Чтоб и ей,
дьяволу, тоже трудно пришлось. Она мнёт, а я ей подсыпаю, я ей подсыпаю!..
на, жри, давись, трещи... Эта здоровая, стерва... тысяч до двенадцати, чай,
перебьёт в день-то... А две уж я скормил... Сломались. Трах! Фррр...
готово! Стоп! Машинист лает. Хозяин стонет. А мне весело... Ей-богу,
весело! Этакую штуку поганую выдумали!.. Наверное, немецкая пасть... Если
эта чёртова животина и завтра выстоит, я её угощу!.. Шкворень суну в
сноп... Трах! Все зубы сломает... свинячья челюсть!..
— Ты за что же это их не любишь? — спросил я его, кивая на молотилку.
— Да не знаю... Так... Деревянные они, без всякого смысла, а как бы
живые. Суёшь ей в хайло снопы — жрёт, сунь руку — оборвёт, сунь ребёнка —
сжамкает. Я бы запретил все машины, кроме, разве, пароходных да
железнодорожных... Те — ничего, пыхтит себе, везёт... А все другие —
сволочь. Я на одной ткацкой фабрике в Томашеве жил... всякой этой дряни там
гибель! Вертится, крутится, стучит... и всё сама делает, а человек при ней
дурак дураком... Обида! И чуть что — джик! церть! Готово! Был человек, а
остались одни кусочки... Много я видал их!.. А главное дело, звереешь от
них. Стоишь, стоишь, и дойдёшь до того, что так вот и хочется зло
сделать!.. Без всякой причины, просто так, взял бы, да и разворотил что ни
то... изничтожил бы... Так, знаешь, злоба заберёт, что, кажется, малого
ребёнка зубами бы загрыз... Право. От этого самого фабричные и есть все
сорванцы да сорви-головы... и убийства от этого.
Мы сидели с ним под копной, уже разобранной наполовину; в ней
суетились испуганные мыши-полевки, и вся она звучала шорохом. Маслов был
оживлён, и его чёрные глаза ярко блестели. В бороде, усах и бровях у него
торчала солома, и от его славной, крупной фигуры веяло чем-то сильным и
здоровым.
- Уф!.. — вздохнул он. — Вот люблю в степи работать! Ширь!.. Воздух!..
Люди вот только — мразь... гады. Жадные, — каждый норовит твоей крови
напиться, а кой сыт, так тот хоть так укусит, ради памяти о себе. У кого
нанимался? У хозяина али у хозяйки? Степок у обоих нанялся, сначала — у
него, на неделю, за десять рублей, — рубль задатку взял... Потом ухитрился
к ней, — и у ней задаток уткнул, — два рубля, да в ночь из станицы-то и
марш! Нарвётся когда-нибудь, — убьют до смерти. А хозяева-то пеняли мне:
"Вот, говорит, товарищ-то твой жулик какой!" — "Что ж, мол, не я его
жить-то учил..." А оно конечно... свинья Стёпка. А сами они не жулики?
Обрадовавшись, что в этом году голодных много, и давай вместо двух рублей в
день — восемь да шесть гривен платить! А урожай вон какой!.. На сноп не
меньше прошлого-то года, ещё, надо быть, и больше. Так разве им не всё
равно за работу отдать и нынче столько же, сколько в прошлом году они
отдали? Скареды!.. Хоть бы своими руками работали!..
Видно, Маслов давно ни с кем не говорил и теперь нагонял потерянное,
не справляясь, слушаю ли я его, и не глядя на меня.
— Ты чего обедать не идёшь? Не хочешь!.. Харчи здесь, брат, погань
одна... Всё галушки да галушки... точно свиней кормят. А нанимал, так чуть
не кур обещал, и она, толстуха его, тоже... "Кормим, говорит, мы важно!.."
Мокрица жирная! Глаза, брат, у ней видел? Ага?.. Хороши глаза... так тебя и
гладят. И он сам — казак статный. Ах, и хорош здесь народ! не как у нас в
России — выродки да заморыши... Водки не хочешь ли? У меня бутылки с
полторы есть. Я четверть взял с собой. Дорога здесь водка. Идём, угощу. Не
забыть мне, как ты тогда в Севастополе всё, что было, скормил нам! Ловко
это! Нашему брату так и надо. Есть — бери, нет — идём добывать. По-птичьи.
Нет, и не так... потому птица — хозяйка, у неё дом, хозяйство есть... а мы
ещё чище... значит, нам ещё крепче друг за друга надо держаться. Много
нашего брата, и, смотрю я, с каждым годом больше всё прибывает. В этом году
прибыль будет больно велика, тучи народу с земли сорвало... А я спать хочу.
Давай поспим, а? А потом встанем и будем кормить антихристово пузо.
Мы легли на кучу соломы и, поговорив ещё немного, крепко заснули.
— Вставай!.. Вставай к барабану!.. Эй!..
Машина уже стучала. Воз снопов стоял готовым у молотилки, другой
подъезжал. Маслов живо взобрался к барабану и крикнул мне:
- Давай с возу! Ещё двух девок сюда, развязывать снопы! На воз
становись двое! Жи-вво!.. Вали-давай!
Мне попались славные вилы, и я, памятуя желание Маслова, начал сильно
и часто кидать девкам снопы. Мой товарищ, какой-то белобрысый вятич,
"голодающий", но бойкий и весёлый малый, не желая отставать от меня, сопел
и всё норовил сбить снопом которую-нибудь из девок, хватавших дачки прямо с
вил.
- Дуй во всю, детки!.. — возбуждённо покрикивал Маслов.
Взглядывая на него, я видел, как он, чуть не вырывая из рук дивчат
развязанные снопы, совал их в барабан, низко наклоняясь над ним и рискуя
сунуть туда же свою бороду.
— Давай, давай, давай!.. Торопись, возись, поворачивайся!.. Корми,
дьявола!.. — орал он, краснея.
— Тише подавай! Полова затирает!.. — кричал кто-то.
— Сожрёт!.. Сыпь, девки!.. Максим, вилами девок!.. Ворочайся, вы,
стряпухи!.. Размахивай рука-ми!..
Четыре девки, забрасываемые снопами, лихорадочно метались, боязливо
пододвигая развязанные снопы Маслову. Он загребал хлебные колосья и ровным
толстущим слоем спускал в барабан, сверкая чёрными глазами, нахмуренный и
кипевший злобой, тою обдуманной, мстительной злобой, которая всегда доходит
до цели.
— Ахти!.. — вздыхал вятич, подбрасывая снопы.
Из нашего воза выпрягли лошадь и увели её, подавая нам на телегу снопы
с другого воза, поставленного рядом с ней. С меня лил градом пот, но,
возбуждаемый криками Маслова, я махал вилами во всю мочь, с головой уходя в
этот своеобразно поэтический и дикий процесс кормления деревянного зверя,
стонавшего от жадности. Маслов, красный, потный, с оскаленными зубами,
хрипло кричал, не переставая:
- Возись, девки!.. Мокрицы, ползай!.. Засыпай их снопами, ребята!..
Девки и так уже не успевали развязывать...
— Солома не идёт... забилась!.. Дьявол! Чёрт! тише!.. — кричали
откуда-то сзади.
— Молодцы! Водки ставлю... ведро! Барабанщик, жги!.. Спасибо! Ладно...
Хорошо!.. — кричал казак-хозяин.
— Тише, черти!.. Остановлю машину!.. — кричал машинист.
- Ничего!.. Сожрёт... Действуй, Максимка!.. Вячкой, гни хребет!..
Девки!.. Убью, дьяволицы!!. — бесился Маслов.
Подо мной ходила телега, и, казалось, — всё кругом колеблется и хочет
оторваться от земли. Машина лихорадочно-торопливо щёлкала челюстями и
хрипела. Шум оглушал и опьянял. Проклятая машина, действительно, была
безжалостна к нам, пожирая снопы с удивительной быстротой. На месте Маслова
мне бы тоже захотелось своротить ей жадные челюсти. Высоко подобрав подолы,
девки на крыше метались, как бешеные, побуждаемые Масловым, а он, до плеч
засучив рукава, изогнутый над барабаном, всклокоченный и красный,
становился страшен в своем диком вдохновении... И вдруг он низко наклонился
и весь дрогнул, точно его сильно дёрнули вниз... Что-то тёплое брызнуло мне
на руки и лицо... Вятский тихо крикнул, живо спрыгнул с телеги и куда-то
помчался. Машина лихорадочно грохотала...
- Ба-атюшки!!. — отвратительно тонко и громко взвизгнула одна девица.
Маслов повозился и замер.
- Ай!.. Остановите машину! — крикнула другая.
- Стой!.. Машинист, стой!!. — завыли несколько голосов.
Я хотел прыгнуть на крышу молотилки и, оборвавшись, упал на землю.
Машина торжествующе заворчала и умолкла... Стало тоскливо-тихо. Люди
суетились молча или говоря вполголоса...
— ...Умер?
- ...Ну, разве с этого умрёшь!..
- Стой!.. — крикнул хозяин. — Чего распоряжаешься? Вези прямо его в
станицу...
- По жаре-то... Надо завязать бы... Пыль тоже...
— Завяжут бабы...
Маслова спустили сверху. Он был бледен и без памяти. Его несли, держа
за голову, за ноги и за правое плечо. Вместо левой руки у него болталась
какая-то красная рвань, из которой струйками бежала, капала и брызгала
кровь. Между безобразных кусков мяса и прямо из них торчали острые белые
куски костей и виднелись жилы...
— Ф-фа!.. — сказал маленький усатый машинист. — Как раскатало!.. и
кости вдрызг. Сила, чёрт её...
И, очевидно, довольный работой своего детища, он задумчиво улыбнулся и
покачал головой, отходя от Маслова. Он же, бледный до синевы, не шевелился.
— Клади!
Маслова положили на землю.
— Ну-ка, я обвяжу её... — тихо сказала какая-то баба и тут же, при
людях, стала раздеваться, Сняв сарафан, она спустила и рубашку; потом, не
особенно торопясь, надела сарафан и стала разрывать рубашку. — Чистая!
Утром надела только. Ей-богу, право! — Она наклонилась над больным и
подняла истерзанную руку... — Господи, благослови!
— Напрочь? — открыв глаза, спросил Маслов и отвернулся направо, как бы
не желая видеть истерзанную руку.
— Вдребезги рассадило, батюшка. Совсем уж, надо думать, лишишься, —
ласково сказала баба.
Маслов спокойно плюнул в сторону.
- Тише, ты! Чай, не чулок выворачиваешь... — заметил он, когда баба
стала обвязывать руку.
Я наклонился, чтоб помочь ей.
— Вот что, Максим, — сказал он мне, — сходи ты в Ханскую до Степка,
Там, против церкви, казака Макарши дом... Сходи, скажи ему, как вот это...
отгрызла, проклятая... Нарвался я... Чай, поди-ко, — цела, дьяволова
игрушка, не испортила зубов об мои-то кости... Иди скорее... будь другом! А
без него сдохну я тут... Родной души нет... Иди, а? близко тут.
— Хорошо... прощай, брат! Я пойду.
- Не воротишься сюда?
— Нет, не ворочусь уж.
- Прощай. Живы будем... — он махнул рукой и улыбнулся... — Увидимся
скоро. Пути наши известны... Прощай!
Он ещё улыбнулся мне своими чёрными глазами, в которых давно уже
погасло возбуждение и светилась только тоска и боль. Я пошёл к Степку...
В Ханскую я пришёл часов в семь вечера, сразу нашёл хату казака
Макарши и вошёл во двор. На колодезном срубе сидела девушка-казачка и плела
себе косу.
- Тебе чего? — спросила она.
Я объяснил.
— Иди вон в огород... Да палку брось, а то собаки нарвут...
Я бросил палку и пошёл в огород. Вышли две собаки, понюхали мне ноги
и, очевидно, решив, что мной заниматься не стоит, равнодушно ушли в кусты.
Впереди раздавался голос Степка:
- Ты говоришь — нельзя? Наплевать — нельзя!.. Ду-рашка-чудашка!
мо-ожно!.. Нам всё можно... Ты мне кум? И тебе можно... Ты думаешь — кум,
так и нельзя? Да что такое кум? Стучусь я к тебе ночью в хату... так? Кто
там? Я, пустите ночевать. Хорошо!.. Ты говоришь — иди, добрый человек, иди!
У меня жена родит, иди! Так? ага!. Я пришёл, жена родила; ты говоришь —
будь кумом, потому такое есть поверье... Это... О ба-а!.. Друг!.. Т-ты!..
Вот так май!.. Птичка божия! Вiдкiля? — закричал он, увидав меня.
Он сидел в тени, под ветвями черешни, против рыжего казака в одной
рубахе, пьяного, нелепо вытаращившего на меня тупые и круглые глаза филина.
Перед ними на какой-то пёстрой тряпице стояла баклага вина, лежала груда
яблок, варёное мясо и огурцы.
- Макарша! Видишь человека? — толкая меня к казаку, кричал Степок.
- В-вижу! — вздохнул Макарша и почему-то сокрушённо и жалобно заморгал
глазами и закачал головой, точно собираясь заплакать.
— Погоди, Степок... — сказал я.
— Видишь?.. — не хотел годить Степок, основательно пихая меня сзади
кулаками и коленями. — Ну, так целуй его... Потому как оба вы горчайшие
пьяницы... значит — братья родные, вот и всё. Ты знаешь, кто он таков, этот
человек? И-ди-и ты, чучело!..
Наконец Степок подпихнул меня к казаку, тот расставил руки и вкусно
зачмокал губами. Степок наклонил меня, толкнул, и я чикнулся носом в мокрые
усы казака, который сейчас же уцепился мне за шею... Но я вывернулся из его
рук.
— Ну, вот! — удовлетворился Степок. — Теперь готово! Теперь, стало
быть, друзья! Ты, Макарша, цени его... знаешь, кто это? Московский
купеческий сын! ага-а?.. Пропил че-т-тыре трёхэтажных дома и семь лавок с
красным товаром!.. Миллион! понял?
- Понял! Всё пропил... и допил до штанов!.. — сказал казак и с грустью
махнул рукой.
- Ха-ха!.. Это он до штанов пьёт!.. то есть до той поры, что кума
стащит с него штаны и тю-тю!.. казаку до шинка нет дорозi! А дома горилки
для чоловiка чорт-ма! понял? — объяснил мне Степок.
- Маслов умер, — сказал я, улучив, наконец, минуту. Степок сразу
замолчал и с жалкой, недоверчивой улыбкой посмотрел на меня.
— На молотилке его изувечило... — добавил я.
- Так! Моя правда!!. — взвыл Степок и, побледнев, нелепо замахал
руками. — Я ему, дураку, говорил, — берегись, чёрт, не лезь!.,. А он своё:
"Не люблю, говорит, я их!" Изувечили, значит?.. Казаки?.. Вот эти?..
пьяницы?.. — Степок ткнул пальцем в лоб кума и кстати уж двинул его в бок
ногой. — Эхма!.. Как же теперь?.. Я-то что?.. Где же Маслов?.. Что ты, чёрт
деревянный, молчишь?! — вдруг освирепел он, обратясь ко мне. — Говори, как
всё это? Ну, сломал он машину, ну? Ну, они его бить... ну? Он и умер... а?
до смерти? Что т-ты, дьявол, молчишь?! — Он сделал страшную рожу и полез на
меня с кулаками: — Говори, жердь сухая!!. Ну?.. Э, чёрт с тобой! Пьян я или
нет?
Он вертелся на месте, потирал руки, всплескивал ими, тёр себе лоб,
дёргал усы и то бледнел, то краснел. Хмель выходил из его головы. Я не
торопился сказать истину, желая знать, в какой мере эффект моего сообщения
Степку о смерти товарища зависит от хмеля и сколько от эффекта останется,
когда хмель пройдёт. Макарша смотрел то на того, то на другого из нас и
вдруг дико заревел...
Степок рассеянно взглянул на него, на меня, на свою лошадь и молча
опустился на землю. Я тоже молчал, соображая, что может из этого выйти, и
ожидая, когда пары вина совершенно освободят мозги Степка.
- Ты чего ревёшь? — удивлённо спросил он казака. Тот выл и мазал себя
по лицу руками.
- Ты чего, рыжий чёрт, ревёшь?! — строго повторил вопрос Степок.
- Чоловiк... вмер!.. — сквозь слёзы сказал казак.
— А тебе что за дело? Молчи! Не твой человек. Дурак... Молчи, говорю.
- Буду плакати... Бо жалiю... чоловiков, которы вмерли!..
- Я тебе в морду дам!..
Казак плакал и мотал головой.
— Уйдём, Максим! — решительно поднялся с земли Степок. — Идём куда ни
то.
Он стоял на ногах твёрдо, и его возбуждение понемногу исчезало.
Всё-таки он пока ещё для чего-то поминутно надувал себе щёки и, шумно
выпуская воздух, сильно махал руками.
- Тверёз я? а? Чёрт её знает, голова какая! трещит... третий день
пью... и ничего не понимаю... Верно это? Умер уж он? Эх, брат, да говори
ты!
— Нет, не умер...
Степок остановился и внимательно оглядел меня.
- Ты, друг, так не шути... — внушительно заговорил он и многообещающе
повёл плечами, сжимая кулаки. — Не шути!.. А то я из тебя душу вышибу.
Вник? А теперь говори по порядку.
Тогда я рассказал ему всё по порядку, и, по мере того как я
рассказывал, он приходил в себя. Я кончил. Он задумчиво насупился и молчал.
За кустами, недалеко от нас, возился и ворчал пьяный казак:
- Куме! Эй, куме, лядащi собакi пришлi... и поедають усе. Геть!..
Степане! Хиба ж тобi вже и не треба мяса, що тiи псы... геть!.. Се
кумово!.. геть!..
- Та-ак... Значит, машинка ручку ам-ам?! Непорядочно и невесело...
Пойти к нему... Надо думать, что теперь ему капут... сгинет вконец. Ах,
чёрт вас возьми!.. Иду... В больницу отправили? Ну-ну... Ид-ду. Такочки!..
Ты куда? Дальше? Ну, иди дальше... прощай! Скажи, жалко парня тебе?
Жалко... Ххе!.. А мне-то! Пятый год живём душа в душу... Прощай, брат... На
Беслан пойдёшь? Ну, увидимся. Спроси там Костьку Игрока. Славный парень...
закадышный нам друг, певун... Вор только очень. Скажи ему про Маслова.
Кланяться Маслову? Поклонюсь... Н-ну, я сейчас же и тово... куму только
надо повидать... куму... А ты идёшь? Ночуй. А, ну иди. Совсем ему руку-то?
Т-те... По плечо... Сжечь бы эту штуку! а? Очень это просто, сунул спички
ей в пузо и готово... кстати и хлеб бы весь погорел... а? Ей-богу, погорел
бы... близко всё. Ну, вали... иди. Прощай, брат. Я тоже в ночь свистну
туда.
Он потускнел и говорил, низко опустив голову. Его короткие фразы
падали, как камни, и, сказав что-нибудь, он вскидывал на меня глазами. В
них было много такого, что заставило меня убедиться в любви Степка к
товарищу. Крепко пожав друг другу руки, мы разошлись.
На Беслане, станции, от которой в то время только что начали
прокладывать владикавказо-петровскую линию железной дороги, — я не нашёл
Степка.
Справившись о Костьке Игроке, узнал, что сей субъект стащил болты и
гайки и посажен за кражу в тюрьму, но что "это ерунда, и Костьке за это
ничего не будет". Сообщив такую приятную весть, рваный и острый человек,
рассказавший мне всю суть Костькина деяния, объяснил:
— Ничего не будет! Почему?.. Потому что Костька-то умер в остроге от
тифу... понял?
Я понял и, порадовавшись за Костьку, ушёл через два дня из Беслана в
Закавказье.
Прошло с год времени. Приехав в Астрахань из Баку, я, в ожидании
парохода вверх по Волге, пошёл бродить по городу и попал на Кутум. Одет я
был в длинное клетчатое пальто, с хлястиком назади, совершенно новенькое,
имел на голове шляпу, тоже новенькую, и на ногах - калоши, тоже
новенькие... Весьма культурный вид... И на носу тёмные очки...
Около бабы, продававшей с лотка подозрительное мясо серого цвета,
испускавшее кислый пар, стоял Степок, без шапки, худой, но весёлый, как
всегда, с лямкой на спине, крюком в руке, и отправлял в рот крупные
ароматические куски её товара, расплачиваясь с ней покуда прибаутками.
Сначала я не решался подойти к нему, стыдясь своей культурности... но
поборол себя и подошёл, предварительно сняв очки и спрятав их в карман.
— Степок!..
- Э... Ба... гля!.. Тю-тю-тю!.. Фрр!.. В рот те ноги прямо пятками! С
чего это тебя так взъерепенило?! Ваше благородие! Подайте товарищу пятак на
хлеб и два на выпивку!..
И он, мстительно и дерзко сощурив глаза, одной рукой сделал под
козырёк, а другую протянул мне вверх ладонью.
После такого приветствия моё культурное пальто не могло не покраснеть,
калоши потемнели, шляпа съёжилась, и всё это вместе вдруг стало мне узко,
тесно и тяжело... Степок отнял руки и подмигнул:
— Сколько цапнул? тыщу? Больше! Сказывай где, и я туда пойду. Вот так
диковинка, Ивановна! — обратился он к торговке, с диким любопытством
вытаращившей на меня чёрные круглые и выпуклые рачьи глаза, — Товарищ ведь!
Верь господу, который нас вместе рядом видел, как мы по разным местам
гуляли и прочее этакое... Холеру мне в кишки, коли вру! Спроси его, сам
скажет! И... Эдакий... а!.. — Степок, подавленный комическим удивлением,
сел предо мной на корточки. — Господин! Как мне по одной земле с вами
ходить? На руках буду для отлички...
Я сказал Степку несколько тёплых и укоризненных слов и пригласил его в
трактир; но это не произвело на него никакого впечатления.
— Ивановна! Вникай! иду в трактир... Пию шампанское и ем... жареных
соловьёв! Ива-ановна!!. — на весь Кутум заорал Степок, перекувыркнулся на
земле и — о подлец! — смазал своими лаптищами пёстрые полы моего
культурного пальто...
Я чувствовал себя наинелепейше... Кругом нас собиралась толпа.
- Идём, Степок, коли хочешь! — сурово сказал я.
- Слушаю, вашеблагоррр... — и он поскакал рядом со мной, сняв шляпу и
гордо оглядываясь по сторонам.
О, он тонко умел мстить и на пространстве десяти сажен до дверей
трактира заставил меня перечувствовать столько неприятного, сколько его не
встретишь на добрых пяти верстах. Но вот двери трактира затворились за
нами. Я сел за стол и спросил:
— Чаю хочешь?
Он вдруг нахмурился и подозрительно оглянул меня.
- Или водки?
- А что ты... — начал Степок, но оборвался.
- Ну? — спросил я.
- Дай мне рубль... я уйду... — глухо сказал он.
Но я уговорил его остаться и спросил о Маслове. Он посмотрел на меня и
вдруг улыбнулся знакомой мне улыбкой, подавшей надежду на то, что мы
сойдёмся и он не станет издеваться надо мной.
- Помнишь разве Маслова? Ишь!.. Умер Маслов... Антонов огонь сжёг его.
Умер... Зарыли всего в чёрных пятнах, точно он с печной трубой обнимался.
Умер! Эх ты! Вот так парень был он... для меня... н-да! Ду-уша!
Он снова замолчал и как-то отупел на минуту, потух, сжался... Принесли
чай и водку. Степок посмотрел на это и снова улыбнулся, но уже скептически.
- Ну-ка, скажи, как разбогател... Интересно...
Тогда я рассказал ему. Он слушал внимательно и молча. Я кончил.
— Так!.. Значит... что же? Не по природе ты босяком-то был... а так,
из любопытства?..
- Да...
— Ишь ты? Тоже любопытство... А теперь назад... не понравилось?
Л-ловко сделано!..
— Я ещё хочу походить.
— Н-ну... не знаю... Значит, просто ты... походишь, и всё?..
— А что же?
— Ничего... Так я... — он покусал ус. — Без всякой задачи, значит...
походил и домой? На печку?..
— Нет, задача была. Хотел узнать, что за люди...
— Зачем?
— Чтобы знать...
— Д-да!.. Больше ничего? Просто посмотрел, и всё тут?
— Может, опишу... в газете.
— В газете?! А кому это нужно... знать про это? Или это так, для
похвалки, — вот, мол, как я могу?!
Малый бил метко, надо отдать ему справедливость. Малый знал
человеческую душу и — скажу по совести — весьма смущал меня своим вопросом.
— Нет, вообще... чтобы люди знали.
- Про нас?! — Степок широко улыбнулся и ехидно поднял брови.
- Про вас...
— Тэк!.. Так!.. трататак!..
Он встал и посмотрел на меня зло сощуренными глазами.
— Знаешь ли что, Максим? — спросил он.
— Что?
— Оч-чень это подлость большая! — выразительно произнёс он, погрозил
мне кулаком и, не простясь, ушёл.
Я сидел и смотрел на чайные приборы, бутылку с водкой... Смотрел и
думал о том, за что меня Степок ругал? Прав он или нет?
- Давай рубль! — сунул он руку в окно.
Я дал.
— Ффу!.. Богат, видно, очень — целых три!.. Уррр! А ты в помойные ямы
не лазаешь из любопытства? а?
— Нет.
— Жаль!.. я бы тебе помог! В самую глубокую сунул бы!
И он скрылся.
1894 г.
ПРИМЕЧАНИЕ
Впервые напечатано в "Самарской газете", 1894, номер 212, 16 октября;
номер 217, 22 октября; номер 219, 27 октября; номер 222, 30 октября. С
этого рассказа начинается сотрудничество Горького в "Самарской газете".
В собрания сочинений не включался.
Печатается по тексту "Самарской газеты".