Рождение Человека







     Это было в 92-м, голодном году,  между Сухумом и  Очемчирами, на берегу
реки  Кодор,  недалеко от моря - сквозь веселый шум светлых вод горной речки
ясно слышен глухой плеск морских волн.
     Осень.   В  белой   пене  Кодера   кружились,  мелькали  желтые  листья
лавровишни, точно маленькие, проворные лососи, я сидел на камнях над рекою и
думал,  что,  наверное, чайки и бакланы  тоже  принимают  листья за рыбу и -
обманываются,  вот  почему  они  так   обиженно  кричат,  там,  направо,  за
деревьями, где плещет море.
     Каштаны надо мною убраны золотом, у  ног  моих - много листьев, похожих
на отсеченные ладони  чьих-то  рук. Ветви  граба на  том берегу уже  голые и
висят  в  воздухе  разорванной   сетью;  в  ней,  точно  пойманный,  прыгает
желто-красный горный  дятел-расудук,  стучит черным  носом по  коре  ствола,
выгоняя  насекомых,  а ловкие  синицы и  сизые поползни -  гости с  далекого
севера - клюют их.
     Слева  от меня по вершинам гор  тяжело нависли,  угрожая дождем, дымные
облака,  от  них ползут тени  по зеленым  скатам, где  растет мертвое дерево
самшит, а в дуплах старых буков и ляп  можно найти  "пьяный мед", который, в
древности, едва не  погубил солдат  Помпея  Великого пьяной сладостью своей,
свалив с ног целый легион железных римлян; пчелы делают его из  цветов лавра
и  азалии, а "проходящие" люди  выбирают из дупла и едят, намазав на лаваш -
тонкую лепешку из пшеничной муки.
     Этим я  и занимался, сидя  в  камнях под  каштанами, сильно  искусанный
сердитой пчелой, макал  куски хлеба в котелок,  полный  меда, и  ел, любуясь
ленивой игрою усталого солнца осени.
     Осенью на Кавказе  - точно в богатом соборе, который построили ве'ликие
мудрецы -  они  же всегда  и  великие  грешники,- построили, чтобы скрыть от
зорких  глаз  совести  свое  прошлое,  необъятный  храм  из  золота, бирюзы,
изумрудов,  развесили по горам  лучшие  ковры,  шитые  шелками  у тюркмен, в
Самарканде, в  Шемахе, ограбили весь  мир  и  все  -  снесли сюда, на  глаза
солнца, как бы желая сказать ему:
     - Твое - от Твоих - Тебе.
     ...Я  вижу, как  длиннобородые  седые  великаны,  с  огромными  глазами
веселых детей, спускаясь с гор, украшают землю, всюду щедро сея разноцветные
сокровища, покрывают горные вершины толстыми пластами серебра, а уступы их -
живою тканью многообразных  деревьев, и - безумно-красивым становится под их
руками этот кусок благодатной земли.
     Превосходная  должность  -  быть  на  земле  человеком,  сколько видишь
чудесного, как  мучительно сладко  волнуется сердце  в тихом восхищении пред
красотою!
     Ну да -  порою  бывает трудно,  вся  грудь нальется жгучей ненавистью и
тоска жадно сосет кровь сердца, но это - не навсегда дано, да ведь и солнцу,
часто, очень грустно смотреть на людей: так много потрудилось оно для них, а
- не удались людишки...
     Разумеется, есть немало и хороших, но - их надобно починить или - лучше
- переделать заново.
     ...Над кустами, влево от меня, качаются темные головы: в шуме волн моря
и ропоте реки чуть слышно звучат человечьи голоса - это "голодающие" идут на
работу в Очемчиры из Сухума, где они строили шоссе.
     Я знаю  их - орловские,  вместе работал  с  ними  и  вместе рассчитался
вчера; ушел я  раньше их, в ночь,  чтобы  встретить восход  солнца на берегу
моря.
     Четверо  мужиков и  скуластая  баба,  молодая, беременная,  с  огромным
вздутым к  носу  животом,  испуганно  вытаращенными глазами  синевато-серого
цвета. Я вижу  над кустами ее голову  в  желтом платке, она качается,  точно
цветущий  подсолнечник  под ветром.  В  Сухуме  у  нее помер муж  -  объелся
фруктами.  Я жил в бараке среди  этих людей: по доброй  русской привычке они
толковали о своих несчастиях  так много и громко, что, вероятно, их жалобные
речи было слышно верст на пять вокруг.
     Это - скучные люди, раздавленные своим горем, оно  сорвало их с родной,
усталой, неродимой земли и, как ветер сухие листья  осени, занесло сюда, где
роскошь  незнакомой природы  -  изумив - ослепила,  а тяжкие  условия  труда
окончательно  пришибли  этих  людей.  Они смотрели на все  здесь, растерянно
мигая выцветшими, грустными глазами, жалко улыбаясь друг другу, тихо говоря:
     - А-яй... экая землища...
     - Прямо - прет из нее.
     - Н-да-а... а однако - камень ведь...
     - Неудобная земля, надобно сказать...
     И  вспоминали  о  Кобыльем ложке.  Сухом гоне.  Мокреньком  - о  родных
местах, где каждая горсть земли была прахом их дедов и все памятно, знакомо,
дорого - орошено их потом.
     Была там с ними  еще одна баба - высокая, прямая, плоская, как доска, с
лошадиными челюстями и тусклым взглядом черных, точно угли, косых глаз.
     Вечерами она, вместе с  этой - в желтом  платке,-  уходила за  барак и,
сидя там на груде щебня, положив щеку  на ладонь,  склоня голову  вбок, пела
высоким и сердитым голосом:

     За погостом...
             во зелены-их куста-ах -
     На песочку...
             расстелю я белый плат... 
     Не дождусь ли...
             дружка милого мово... 
     Придет милый...
             поклонюся яй ему...

     Желтая обычно молчала, согнув шею и  разглядывая свой  живот, но иногда
вдруг,  неожиданно,  лениво и  густо, мужицким  сиповатым голосом вступала в
песню рыдающими словами:

     Ой да милый...
          ой, миленок дорогой... 
     Не судьба мне...
          боле видетьси с табой... 

     В черной  душной  темноте южной  ночи  эти плачевные голоса  напоминали
север, снежные пустыни, визг метели и отдаленный вой волков...
     Потом косоглазая  баба  заболела  лихорадкой и  ее снесли  в  город  на
носилках из брезента -  она тряслась  в них и мычала, словно  продолжая петь
свою песню о погосте и песочке. ...Ныряя в воздухе, желтая голова исчезла. Я
кончил свой завтрак, закрыл листьями мед в котелке,  завязал  котомку и,  не
спеша, двинулся вослед ушедшим, постукивая кизиловой  палкой о твердый грунт
тропы.
     Вот и я  на  узкой, серой полосе дороги, справа - качается  густо-синее
море;  точно  невидимые  столяры  строгают  его  тысячами  фуганков -  белая
стружка, шурша, бежит на берег, гонимая ветром,  влажным, теплым и  пахучим,
как  дыхание здоровой  женщины. Турецкая  фелюга, накренясь  на  левый борт,
скользит к Сухуму, надув паруса, как  важный сухумский инженер  надувал свои
толстые  щеки  - серьезнейший человек.  Почему-то  он говорил вместо  тише -
"чише" и "хыть" вместо хоть.
     - Чише! Хыть ты и боек, но я тебя моментально в полицию...
     Любил он отправлять людей в полицию, и  хорошо  думать, что теперь его,
наверное, уже давно, до костей обглодали червяки могилы.
     ...Идти - легко, точно плывешь  в воздухе. Приятные думы, пестро одетые
воспоминания ведут в  памяти тихий хоровод; этот хоровод в  душе - как белые
гребни волн  на  море, они  сверху,  а там, в  глубине  - спокойно, там тихо
плавают  светлые  и  гибкие надежды  юности, как серебряные  рыбы  в морской
глубине.
     Дорогу  тянет  к морю,  она, извиваясь,  подползает  ближе  к  песчаной
полосе, куда вбегают волны,- кустам тоже хочется заглянуть в лицо волны, они
наклоняются через ленту дороги, точно кивая синему простору водной пустыни.
     Ветер подул с гор - будет дождь.
     ...Тихий   стон  в   кустах  -  человечий   стон,   всегда   родственно
встряхивающий душу.
     Раздвинув кусты, вижу -  опираясь спиною о ствол ореха, сидит эта баба,
в  желтом  платке,  голова опущена на плечо, рот  безобразно растянут, глаза
выкатились и безумны; она держит руки на огромном животе и так неестественно
страшно дышит,  что весь  живот судорожно прыгает,  а баба, придерживая  его
руками, глухо мычит, обнажив желтые волчьи зубы.
     - Что -  ударили? - спросил я, наклоняясь к ней,- она сучит, как  муха,
голыми ногами в пепельной пыли и, болтая тяжелой головою, хрипит:
     - Уди-и... бесстыжий... ух-ходи...
     Я  понял, в чем дело,- это я  уже  видел однажды,-  конечно, испугался,
отпрыгнул, а баба громко,  протяжно завыла,  из  глаз  ее, готовых  лопнуть,
брызнули мутные слезы и потекли по багровому, натужно надутому лицу.
     Это  воротило меня к ней, я сбросил на землю  котомку, чайник, котелок,
опрокинул  ее спиною  на  землю  и хотел согнуть  ей ноги в  коленях  -  она
оттолкнула  меня,  ударив  руками  в  лицо  и  грудь,  повернулась  и, точно
медведица, рыча, хрипя, пошла на четвереньках дальше в кусты:
     - Разбойник... дьявол...
     Подломились руки, "она  упала, ткнулась лицом в  землю и  снова завыла,
судорожно вытягивая ноги.
     В горячке возбуждения, быстро вспомнив все,  что знал по этому  делу, я
перевернул ее на спину, согнул ноги - у нее уже вышел околоплодный пузырь.
     - Лежи, сейчас родишь...
     Сбегал к морю, засучил рукава, вымыл руки, вернулся и - стал акушером.
     Баба извивалась, как  береста  на огне, шлепала руками по  земле вокруг
себя и,  вырывая блеклую траву,  все хотела запихать ее  в рот себе, осыпала
землею страшное, нечеловеческое лицо, с  одичалыми, налитыми кровью глазами,
а  уж  пузырь  прорвался и прорезывалась  головка,- я должен  был сдерживать
судороги ее ног,  помогать ребенку и следить,  чтобы она не совала  траву  в
свой перекошенный, мычащий рот...
     Мы  немножко ругали  друг друга, она - сквозь зубы, я - тоже не громко,
она  -  от  боли  и,  должно быть, от стыда, я -  от  смущения и мучительной
жалости к ней...
     -  Х-хосподи,-  хрипит она, синие  губы закушены и в пене,  а  из глаз,
словно вдруг выцветших на солнце, вс® льются эти обильные слезы невыносимого
страдания матери, и все тело ее ломается, разделяемое надвое.
     - Ух-ходи ты, бес...
     Слабыми,  вывихнутыми руками  она  все  отталкивает меня, я убедительно
говорю:
     - Дуреха, роди, знай, скорее...
     Мучительно жалко  ее, и  кажется,  что  ее слезы брызнули в  мои глаза,
сердце сжато тоской, хочется кричать, и я кричу:
     - Ну, скорей!
     И вот - на руках у меня человек - красный.  Хоть и  сквозь  слезы, но я
вижу - он весь красный и  уже недоволен миром,  барахтается, буянит  и густо
орет, хотя еще связан с матерью. Глаза у него голубые, нос смешно  раздавлен
на красном, смятом лице, губы шевелятся и тянут:
     - Я-а... я-а...
     Такой скользкий - того и гляди, уплывет из рук моих, я стою на коленях,
смотрю  на  него, хохочу-очень  рад  видеть его!  И  -  забыл,  что  надобно
делать...
     -  Режь...- тихо шепчет  мать,-  глаза  у нее закрыты, лицо  опало, оно
землисто, как у мертвой, а синие губы едва шевелятся:
     - Ножиком... перережь...
     Нож  у  меня украли в бараке - я  перекусываю  пуповину,  ребенок  орет
орловским басом, а  мать  - улыбается:  я вижу, как  удивительно расцветают,
горят  ее  бездонные  глаза  синим  огнем -  темная рука шарит по  юбке, ища
карман, и окровавленные, искусанные губы шелестят:
     - Н-не... силушки... тесемочка кармани... перевязать пупочек...
     Достал тесемку, перевязал, она - улыбается все ярче; так хорошо и ярко,
что я почти слепну от этой улыбки.
     - Оправляйся, а я пойду, вымою его... Она беспокойно бормочет:
     -  Мотри  - тихонечко... мотри же...  Этот красный человечище  вовсе не
требует осторожности: он сжал  кулак и орет, орет, словно вызывая на драку с
ним:
     - Я-а... я-а...
     - Ты, ты!  Утверждайся,  брат, крепче, а то  ближние  немедленно голову
оторвут...
     Особенно серьезно и громко  крикнул он, когда его впервые обдало пенной
волной моря,  весело хлестнувшей обоих нас; потом,  когда я стал нашлепывать
грудь и спинку ему,  он зажмурил глаза,  забился и завизжал  пронзительно, а
волны, одна за другою, вс® обливали его.
     - Шуми, орловский! Кричи во весь дух...
     Когда  мы с ним воротились к матери,  она лежала,  снова  закрыв глаза,
кусая губы, в  схватках,  извергавших  послед, но, несмотря  на это,  сквозь
стоны и вздохи, я слышал ее умирающий шепот:
     - Дай... дай его...
     - Подождет.
     - Дай-ко...
     И  дрожащими, неверными руками расстегивала  кофту на груди. Я помог ей
освободить грудь, заготовленную природой на двадцать человек детей, приложил
к теплому ее телу буйного орловца, он сразу все понял и замолчал.
     -  Пресвятая, пречистая,-  вздрагивая,  вздыхала  мать  и  перекатывала
растрепанную голову по котомке с боку на бок.
     И  вдруг, тихо  крикнув, умолкла, потом снова  открылись  эти  донельзя
прекрасные  глаза  - святые глаза родительницы, синие, они  смотрят в  синее
небо, в них горит и тает благодарная, радостная улыбка; подняв тяжелую руку,
мать медленно крестит себя и ребенка...
     - Слава те, пречистая матерь божия... ох... слава тебе... Глаза угасли,
провалились, она  долго молчит,  едва  дыша,  и вдруг деловито,  отвердевшим
голосом сказала:
     - Развяжи, паренек, котомку мою...
     Развязали, она взглянула на меня пристально, слабенько усмехнулась, как
будто - чуть заметно - румянец блеснул на опавших щеках и потном лбу.
     - Отойди-ка...
     - Ты очень-то не возись...
     - Ну, ну... отойди...
     Отошел недалеко в кусты. Сердце как будто устало,  а в  груди тихо поют
какие-то  славные  птицы,  и  это - вместе с немолчным  плеском  моря -  так
хорошо, что можно бы слушать год...
     Где-то недалеко  журчит ручей  - точно девушка  рассказывает подруге  о
возлюбленном своем...
     Над  кустами  поднялась голова  в  желтом платке,  уже  повязанном, как
надобно.
     - Эй, эй, это ты, брат, рано завозилась!
     Придерживаясь рукою за ветку кустарника, она сидела, точно выпитая, без
кровинки в сером лице, с  огромными синими озерами на месте глаз, и умиленно
шептала:
     - Гляди - как спит...
     Спал он хорошо, но, на мой взгляд, ничем не лучше других детей,  а если
и была разница, так она падала на обстановку: он лежал на куче ярких осенних
листьев, под кустом,- какие не растут в Орловской губернии.
     - Ты бы, мать, легла...
     -  Не-е,-  сказала  она, покачивая головою  на развинченной  шее,-  мне
прибираться надобно да идти в энти самые...
     - В Очемчиры?
     - Во-от! Наши-те, поди, сколько верст ушагали...
     - Да разве ты можешь идти?
     - А богородица-то? Пособит...
     Ну, уж если она вместе с богородицей,- надо молчать!
     Она смотрит под куст на маленькое,  недовольно надутое лицо, изливая из
глаз теплые лучи ласкового света, облизывает губы и медленным движением руки
поглаживает грудь.
     Я развожу костер, прилаживаю камни, чтобы поставить чайник.
     - Сейчас я тебя, мать, чаем угощу...
     - О? Напои-ка... ссохлось все в грудях-то у меня...
     - Что ж это земляки бросили тебя?
     - Они не  бросили  -  зачем! Я  сама отстала, а они - выпимши,  ну... и
хорошо, а то как бы я распросталась при них-то...
     Взглянув  на меня,  она  закрыла лицо локтем,  потом,  сплюнув  кровью,
стыдливо усмехнулась.
     - Первый у тебя?
     - Первенькой. А ты - кто?
     - Вроде как бы человек...
     - Конешно, человек! Женатый?
     - Не удостоился...
     - Врешь?
     - Зачем?
     Она опустила глаза, подумала:
     - А как же ты бабьи дела знаешь? Теперь - совру. И я сказал:
     - Учился этому. Студент - слыхала?
     - А как же! У  нас у попа сын старшой студент тоже, на попа учится... -
Вот  и я из  эдаких. Ну, пойду за  водой... Женщина наклонила голову к сыну,
прислушалась - дышит ли? - потом поглядела в сторону моря.
     -  Помыться  бы мне, а вода - незнакомая... Что это за вода? И солена и
горька...
     - Вот ты ею и помойся - здоровая вода!
     - Ой?
     - Верно. И теплей, чем в ручье, а ручьи здесь - как лед...
     - Тебе - знать...
     Дремля,  свесив  голову  на  грудь,  шагом проехал  абхазец;  маленькая
лошадка, вся  из сухожилий, прядая ушами, покосилась на  нас круглым  черным
глазом - фыркнула,  всадник  сторожко взметнул  башкой,  в  мохнатой меховой
шапке, тоже взглянул в нашу сторону и снова опустил голову.
     - Эки люди здесь несуразные да страховидные,- тихо сказала орловка.
     Я ушел. По камням прыгает, поет струя светлой и живой, как ртуть, воды,
в ней весело кувыркаются осенние листья  - чудесно! Вымыл руки, лицо, набрал
воды  полный  чайник,  иду  и  вижу   сквозь  кусты  -  женщина,  беспокойно
оглядываясь, ползает на коленях по земле, по камням.
     - Чего тебе?
     Испугалась, посерела и прячет что-то под себя, я - догадался.
     - Дай мне, я зарою...
     - Ой, родимый! Как же? В предбаннике надо бы, под полом...
     - Скоро ли здесь баню выстроят, подумай!
     - Шутишь  ты,  а я - боюсь! Вдруг зверь съест... а  ведь  место надобно
земле отдать...
     Отвернулась  в  сторону  и,  подавая  мне сырой, тяжелый узелок,  тихо,
стыдливо попросила:
     - Уж ты -  получше как, поглубже, Христа ради... жалеючи  сыночка мово,
уж сделай поверней...
     ...Когда я воротился, то увидал, что она идет, шатаясь и вытянув вперед
руку, от  моря, юбка ее по пояс  мокра, а лицо зарумянилось немножко и точно
светится изнутри. Помог ей дойти до костра, удивленно думая:
     "Эка силища звериная!"
     Потом пили чай с медом, и она тихонько спрашивала меня:
     - Бросил ученье-то?
     - Бросил.
     - Пропился, что ли?
     - Окончательно пропился, мать!
     - Экой ты  какой! А ведь я  те  помню,  в Сухуме  приметила, когда ты с
начальником из-за  харчей ругался; так тогда и подумалося мне -  видно, мол,
пропойца, бесстрашный такой...
     И, вкусно облизывая языком мед  на вспухших губах, все косилась  синими
глазами под куст, где спокойно спал новейший орловец.
     - Как-то он  поживет? - вздохнув, сказала она, - оглядывая меня.- Помог
ты мне - спасибо... а хорошо ли это для него, и - не знаю уж...
     Напилась чаю, поела,  перекрестилась, и, пока я собирал свое хозяйство,
она,  сонно  покачиваясь,  дремала,  думала  о чем-то, глядя в  землю  снова
выцветшими глазами. Потом стала подниматься.
     - Неужто - идешь?
     - Иду.
     - Ой, мать, гляди!
     - А- богородица-то?.. Дай-ко мне его!
     - Я его понесу...
     Поспорили, она уступила, и - пошли, плечо в плечо друг с другом.
     - Кабы  мне не трюхнуться,- сказала она, виновато усмехаясь, и положила
руку на плечо мое.
     Новый житель земли русской, человек неизвестной судьбы, лежа на руках у
меня,  солидно сопел.  Плескалось  и  шуршало  море,  все в  белых  кружевах
стружек; шептались кусты, сияло солнце, перейдя за полдень.
     Шли  -   тихонько,   иногда  мать  останавливалась,  глубоко   вздыхая,
вскидывала голову вверх, оглядывалась по сторонам, на море, на лес и горы, и
потом  заглядывала  в  лицо  сына  -  глаза  ее,  насквозь  промытые слезами
страданий, снова были  изумительно ясны,  снова цвели и  горели синим  огнем
неисчерпаемой любви.
     Однажды, остановясь, она сказала:
     - Господи, боженька! Хорошо-то как, хорошо! И так бы все - шла,  все бы
шла, до самого  aж до  краю света,  а он  бы, сынок,- рос да все  бы рос  на
приволье, коло матерней груди, родимушка моя...
     ...Море шумит, шумит...

1912 г.