Фарфоровая свинья







     ...Она  стояла  на каминной доске,  рядом со  старинными  часами, была
очень хорошо сделана и считала себя лучше всех в кабинете.
     Её ближайшим соседом был бронзовый Меркурий; он помещался на мраморном
утёсе,  в который  был вделан циферблат часов.  Тут же  находился маленький
чёртик из папье-маше, гипсовый бюст Гейне и две вазы с высушенными цветами.
Все они давно уже стояли на каминной доске,  прекрасно знали друг  друга и,
когда в кабинете никого не было, — вступали  в беседу друг  с другом. В эту
ночь  у  них  не   было  никакого  основания  отступать  от  усвоенной  ими
привычки...
     Как только горничная погасила лампу и ушла, свинья недовольно сказала:
     — Фи-и, как я не люблю света!..
     — Каждый раз вы с этого начинаете, — заметил ей чёртик из папье-маше.
     — Ну так что  же? А  всё-таки я повторяюсь не  так часто,  как часы, —
возразила свинья.
     — Ба! Часы! — воскликнул бюст  Гейне. — Вы  знаете, господа,  ведь они
скоро отметят людям наступление нового и последнего в столетии года!..
     — Как это важно! — пренебрежительно отозвалась  свинья. — Точно они не
делают этого каждый год...
     — И каждый год есть последний в столетии, — сказал чёртик.
     - Так, так! — сказали часы.
     —  А  смешная  это  привычка  у  людей  —  ежегодно  в  конце  декабря
воображать, что, пока они существуют на земле, возможно что-нибудь новое, —
проговорил бюст Гейне.
     — Это вы о чём? — спросила свинья, — она была не из догадливых.
     — Да об этом, новом годе...
     - Да, да! — воскликнула свинья.
     — А это, знаете, просто объясняется, — сказал чёртик. — Люди несчастны
и ленивы, сделать что-нибудь новое  сами они  не могут, а жить —  скучно! И
вот они  представляют  себе, что  новое может  явиться на  земле  помимо их
усилий...
     — Люди  ленивы —  это так!  —  докторально  подтвердила свинья.  — Они
потому и несчастны, что,  ленивы... и  потом  — ведь они ещё и глупы... А в
сущности  —  так  просто  быть  счастливым!  Что такое счастье?  Довольство
собой... и ничто иное...
     —  О? —  воскликнул бюст  Гейне. —  А  знаете,  сударыня: тот,  кого я
изображаю, пожалуй, не согласился бы с вами...
     —  Ну,  уж я не знаю,  кого вы там изображаете... полагаю, однако, что
всякий должен быть самим собой и  —  только.  И уверена, что если б соловьи
захотели быть свиньями, они стали бы смешными, но не лучше.
     — Гм! —  сказал бюст Гейне, — однако, если б я был только самим собою,
то, наверное, не имел бы такой красивой формы... ведь я — просто гипс...
     —  Это  хорошо,  что  вы  скромны   и  сознаёте   свои  недостатки,  —
благосклонно одобрила свинья бюст Гейне.  — Но что же  мешает вам сделаться
свиньёй... если вы недовольны тем, что вы есть?
     — Я, право, не думаю, что... это лучше...
     —  Фу,  какой  вы... глупый!  Уже  походить  на  простую свинью  очень
приятно,  а если кто сравнится со  мною, — тот  достиг возможного  на земле
совершенства. Мы, йоркширские свиньи — я ведь йоркширской  породы, — вы это
знаете?
     — О, да! Вы частенько говорите нам о вашей генеалогии...
     — Так, так! — сказали часы.
     —  Мы,  йоркширские  свиньи, давно  уже  выработали  себе...  э... так
сказать, проспект жизни... Это очень просто, хотя чрезвычайно умно...
     — Вот о чём вы ещё никогда не говорили... — заметил чёртик, усмехаясь.
     — Мы,  йоркширские свиньи, всегда были такими, какой вы видите меня, —
важно  говорила  фарфоровая  свинья.  —  Это потому,  что мы, прежде всего,
убеждены  в  пользе  и необходимости  хорошего  питания. Обмен соков важней
обмена мыслей — и -что такое живая, хорошая мысль?  Анализируйте её... хотя
бы  у человека,  совершенного в моём смысле,  и,  я  уверена,  — вы  всегда
найдёте  в ней немножко  хорошего  ростбифа, две-три  капли  красного вина,
спаржу, трюфели, свежую дичь, наконец — шампанское, которое даёт ей блеск и
игру... Следующее за питанием место  нужно отдать идеям... мы живём в такое
время, когда явиться в общество  без  какой-нибудь идеи так же  неприлично,
как без  галстуха... И вот что особенно важно и требует много вкуса и ума —
это уменье  выбирать хорошие,  удобные идеи... Дело, видите ли,  в том, что
многие из них ядовиты  и отравляют самочувствие.  Вообще же,  — и это самое
лучшее, — нужно стараться иметь  идеи при себе, но  отнюдь не в себе,  —  к
сожалению, это не всем доступно... да. Для  употребления в обществе следует
выбирать идеи простые, здоровые... например:  дважды два — четыре, голодный
— должен есть,  наука — всесильна,  личность — должна быть свободна,  но  в
разумных пределах, бить блох — жестоко, но не безнравственно... и так далее
в этом духе. В сущности, это даже и не идеи, а... так себе, .но,  во всяком
случае, это  нечто необходимое для порядочного человека, и без таких формул
его никто не признает  за  образованного и развитого... Говорить  же о всём
этом  нужно с... твёрдостью и  так, будто кроме вас никто  не знает того, о
чём  вы говорите, хотя бы говорили  о  недосягаемости  небес...  Впрочем, о
небесах самое  лучшее совсем не говорить...  дело  в том, что никто из нас,
йоркширских  свиней, не  видал  их,  и, право,  я не уверена в том, что они
существуют...  Однажды,  впрочем, кто-то из  наших видел  в  луже отражение
чего-то... пустого... знаете — совершенно пустого —  может быть, это и есть
небеса?..  Если так, то — какая в них польза? И что можно  сказать о них?..
Намеченные мною темы  для разговоров в обществе,  при уменье  распоряжаться
ими, — самые  удобные темы... и решительно  никогда никого и ни  к чему  не
обязывают... Если важно кушать и иметь при себе порядочные идеи — это сразу
приведёт вас  к равновесию духа и  тела.  Корень же счастья  именно  в этом
равновесии... Я, конечно, говорю всё  это применительно к людям, потому что
мы,  йоркширские свиньи, совершенно  не нуждаемся в идеях... с нас довольно
убеждения в том, что именно мы —  соль земли  и опора...  э...  и вообще  —
опора, устои, так сказать, или — иначе —  столпы... Само собою  разумеется,
что, при таком самочувствии, мы не можем  позволить себе заниматься  такими
пустяками, как ожидание чего-нибудь нового - нового года, например...
     - А ведь вы, сударыня, имеете взгляд и нечто, как говорится, — заметил
чёртик, усмехаясь. — И право, если б  вы не были фарфоровой, вам  следовало
бы заняться сочинением книг...
     Свинья подозрительно хрюкнула и сказала:
     —  Не  знаю,  что  это  такое...  книги?  Никогда  не  пробовала!  Это
что-нибудь вроде квашеной капусты?
     — Не всегда, — кратко заметил чёртик.
     —  Смотрите-ка!  —  воскликнул  бюст Гейне. —  Смотрите, какие сегодня
чёрные тени падают от часовых стрелок на циферблат! Что бы это значило?
     - Ох!  Это постоянно бывает пред новым годом, — тихо ответила минутная
стрелка. — Это не тени... то есть это не  простые тени,  а  отражение того,
что не сделано людьми в  течение года... Вот оно сгустилось  и  следует  за
нами, замедляя наше движение...
     — Ничего не понимаю! — воскликнула свинья.
     —  Я говорю, что за нами следует  отражение  того, что необходимо было
совершить людям и что не совершено ими...
     — Так, так, — подтвердили часы.
     — Терпеть не могу философии, иносказаний и  прочей  чепухи, — объявила
свинья.
     —  Давно уже, — говорила часовая  стрелка,  — давно  уже  на земле нет
часов, верных движению жизни. Все часы отстают, ибо тяжело и трудно им идти
вровень с  течением  времени,  слишком много часы людей содержат  в себе  и
влачат за собою несделанного, нерешённого...
     — Так, так, — равнодушно подтвердили часы.
     —  Жизнь идёт к своей цели и требует деяний от людей, а люди,  в плену
своей лени, задерживают темп её... Необходимые  деяния  уже созрели,  но не
свершены,  ибо  нет рук  для  работы  дружной  и святой, —  для работы  над
расширением жизни... и отстают люди от жизни...
     — Нет, как они глупы! — сказала свинья.
     — Это кто же, сударыня? — спросил чёртик.
     — Ну, разумеется, люди! Кто же ещё может быть глуп? Люди... Вот видите
—  часы отстали. Но тем не менее люди встретят новый год ровно в двенадцать
часов! А? Каково?
     — Но, может быть, они отстали на несколько минут? — сказал бюст Гейне.
     —  Мы, например,  отстали  слишком  на  столетие, —  спокойно  сказала
минутная стрелка.
     —  Вот  видите?  —  с радостью  воскликнула  свинья.  — И,  отстав  на
столетие, люди встретят новый год  в убеждении, что это...  какой  они ждут
год?
     — Девяносто девятый... — сказал чёрт.
     — Однако! Я не думала,  что люди так давно живут на земле! Быть может,
они потому и глупы, что так стары, а? Ну жизнь у  них! Какая скучная жизнь!
Какая... несчастная жизнь!
     — О Эллада! —  воскликнул Меркурий. Он хотя и был бронзовый,  но знал,
что изображает бога, и в беседах этой компании принимал участие лишь тогда,
когда  она  злила его.  — О  Эллада!  Как  низко  пала жизнь! Как упрощённо
ничтожна жизнь на земле! Даже свиньи судят о ней, и в их суждениях — увы! —
я слышу голос правды...
     — Позвольте однако!  —  гордо  сказала  свинья.  —  Что такое —  «даже
свиньи»? Как это вы,  забракованный бог,  смеете говорить — «даже свиньи»?!
Могу вас уверить, заштатная вы фигура, что мы, йоркширские...
     В  этот  момент дверь  кабинета отворилась, и в него вошёл  человек со
свечой  в  руках.  При   людях  и  свете   фигурки  на  каминной  доске  не
разговаривают, считая это неудобным, и ссора Меркурия со свиньёй оборвалась
в начале.
     А человек, вошедший в кабинет, был такой  толстенький, румяный, и  он,
очевидно,  только  что покушал  и музыкально  рыгал. Стоя перед  столом, он
обрезывал сигару и говорил:
     —  И — не лю...блю п’си-мистов!..  Что  т-такое?  Р-раз...ве  ж-жизнь?
п’лха? Пу-устяки-и! Мы встр’чаем последний год столетия... та-ак сказать...
с  нау-укой в руках...  со... со...  свет-чем науки... Л-лучи  Рен..тгена..
жид...кий  воздух, синематогр-рафф... какие картинки! Особенно к-когда она,
ш-шельма, садится  в  ванну... мм...  хе,  хе, хе! И говорят  —  жизнь идёт
м-мерзко? Кто  говорит? Кто-о  это  говоритт?..  А! я  знаю!.. это  говорит
Филипп  Фёдорович!.. А  отчего  Филипп  Фёд...рвич говорит  —  жизнь п’лха?
Оттого, что он имеет плохой желу-удок и не...  и не...  получил к рождеству
награды...  ясно-о! —  Зй!  Д-дуня!  Ду-уня!  Дайте м-мне  сельтер-рской...
воды...

1898 г.