Хороший Ванькин день. Эскиз







     ...Проснувшись,  Ванька  запустил  обе руки  в свои  волнистые,  русые
вихры,  прилежно почесался, и круглая рожа его расплылась в широкую сияющую
улыбку. Его щёки, приподнятые улыбкой кверху, округлились, как два  румяные
яблока,   около   голубых  глаз   собрались  лучистые  складки,  и  умильно
прищуренные глаза,  сверкая из двух узких щёлочек, осветили всю его молодую
жилистую фигуру светом гордости и счастья...
     Вышел в люди!
     Третьего  дня Ванька, придя  из  деревни,  порядился в  подмастерья  к
маляру  Филимонову, у  которого раньше  прожил  четыре  лета  в учениках, —
порядился  за целые тридцать рублей в  лето! Вчера он получил треть денег в
задаток, шесть рублей отослал домой, купил за рубль восемь гривен гармонию,
— потому что  как же можно мастеровому  человеку без гармонии жить? — купил
жилетку за три четвертака,  а остальные деньги обрёк на «прогул». Сегодня —
праздник, и Ванька намерен должным образом отпраздновать своё повышение.
     Он  вскочил с нар  и  стал  обувать сапоги. Вчера вечером он их смачно
намазал дёгтем,  и теперь от  них  идёт этакий задорный запах,  от которого
даже  в  носу  щиплет; они  стали  мягкие, лёгкие  и чуть  ли не сами собой
вскочили Ваньке на ноги. Обувшись, он взглянул на нары, где в разнообразных
позах раскинулось шесть тел, а в самом  углу,  свернувшись в калачик,  спал
ученик Гришка, отбывавший второй год ученья. Ванька сделал  строгое лицо и,
подойдя к нему, дёрнул его за ногу.
     — Ты, дьяволёнок! Дрыхни!
     — А? — сонно спросил Гришка.
     — Иди воды налей в рукомойник... Заспался...
     — Счас... —  пообещал Гришка и, поджав ногу, заснул. Новый подмастерье
ещё строже сдвинул брови  и опять протянул руку к ноге ученика...  Но вдруг
смешливо фыркнул, махнул  рукой и  пошёл в угол мастерской. Там над грязной
лоханью  висел  глиняный   умывальник,   похожий  на  человеческую  голову,
повешенную за уши. Воды в нём было много, и Ванька,  с удовольствием фыркая
и  отдуваясь, полными пригоршнями стал плескать её себе на лицо.  Потом  он
отпер свой  сундучишко,  стоявший  под нарами, достал оттуда рушник,  новую
ситцевую рубаху, жилет  и гармонию,  вытер лицо и  руки,  причесался, надел
рубаху, жилет  и захотел узнать — каково он  теперь выглядит?  Но зеркала у
него  не  было.  Это  обстоятельство  заставило   Ваньку  несколько  секунд
задумчиво  простоять среди мастерской, после чего он нашёлся — вышел в сени
и там, открыв кадку  с водой, насладился отражением своей круглой довольной
рожи. Оказалось,  что  нужно ещё  раз причесаться. Он исполнил это  и снова
задумался — что же теперь делать?  Идти в трактир? Но  ещё рано, и трактиры
по случаю праздника должны  быть заперты... Он  сел на  лавку под  окном  и
посмотрел на двор.
     Двор  был  грязный, сплошь заваленный всяким  хламом,  но всё это было
облагорожено ярким блеском весеннего  солнца,  и оно  настоятельно поманило
Ваньку вон из низкой комнаты с серыми от сырости стенами, вон — на воздух и
на  свет. Он взял подмышку  гармонию,  надел картуз  и вышел из мастерской,
решив  дождаться у ворот, когда  проснутся товарищи, и вместе с  ними  идти
пить чай...
     Степенно  усевшись на лавке у ворот, Ванька положил гармонию  себе  на
колени, а она при этом как-то просительно пискнула, точно говорила:
     — Поиграй!
     У Ваньки не нашлось  резона отказать гармонике в  её желании, —  в нём
широкой волной переливалось доброе и  живое чувство радости, охота заиграть
и  запеть на всю  улицу; он  взял гармонику в  руки и бойко  извлёк из  неё
переливчатый аккорд.
     Хорошо!
     Он  улыбнулся  задорным  звукам  и,  перебирая пальцами  по  клавишам,
вполголоса стал подпевать:

     Да и оженила молодца
     Да чужа дальня сторона-а
     И чу-ужа дальняя сторонка...

     —  Фармазон!  — раздался резкий возглас. — Обедня  ещё идёт, а ты  уже
дьявола тешишь... Экий бусурман некрещёный!
     Это ругалась стряпка  Тимофеевна, высунув красное толстое лицо из окна
над головой Ваньки.
     В другое время он сцепился  бы с Тимофеевной зуб за зуб, но  сегодня у
него не было такого желания, хотя эта баба много горьких обид нанесла ему в
ту пору, когда он был ещё учеником.
     — Али  ещё  не отошла? — изумился  он, поднимая  кверху  улыбавшееся и
немного сконфуженное лицо.
     — Не  отошла!  Ишь выпялился,  ни свет  ни  заря...-Где  бы в  церковь
сходить...
     Окно закрылось...
     Ванька с сожалением взглянул на гармонию и живо сообразил, что если он
пройдёт в конец улицы и там  сядет на Фроловском пустыре,  то может  играть
сколько  душе угодно — никто ему не  помешает. Поправив картуз  на голове и
сунув гармонию подмышку,  он  двинулся вдоль по улице неторопливой походкой
гуляющего  человека,  гордо   неся  свою  голову,  степенно  поглядывая  по
сторонам,  а  внутри  его  всё  играло  и  вздрагивало в страстном  желании
вырваться наружу в песне, в смехе, в пляске — как-нибудь  и  в чём бы то ни
было — лишь бы вырваться.
     Вот  идёт  навстречу ему старуха-нищая,  стуча  костылём по  тротуару,
изогнутая  в  дугу, обвешанная  лохмотьями.  Ванька,  поравнявшись  с  ней,
спрашивает её, сунув руку в карман своих штанов:
     — Копеечка есть у тебя, бабушка?
     — Есть, родимый, есть, — торопливо отвечает старуха.
     — Ну-ка давай её... а это тебе, для праздника, семишник...
     И  он даёт ей  две копейки, даёт  и с  чувством  довольства  и радости
слушает добрые пожелания, которыми старуха устилает ему путь.
     На крыльце одного  дома  лежит  большая  серая  длинномордая собака  —
Ванька  чувствует  неодолимую  охоту приласкать  её...  Он  складывает губы
трубой, протягивает к собаке руку и, щёлкая пальцами, посвистывает ей:
     — Фью, фью! Цы! Подь  сюда... Барбос! Дружок! Славный пёс... ну — фью,
фью!
     Но  собака  не расположена любезничать с Ванькой;  она  косит  на него
глаза, скалит зубы и урчит.
     — Дура!  — говорит ей  Ванька, проходя  мимо  собаки, но  он нимало не
обижен её поведением.
     Телега  ломового извозчика, нагруженная какими-то бочками, вывернулась
из переулка и  задела колесом за тумбу. Извозчик, восседая  на бочках, бьёт
лошадь  вожжами и  безнадёжно ругается.  Ему  лень  слезть  на  землю, хотя
положение  дела и требует  его присутствия  на ней. Но Ванька сегодня готов
помогать всем людям на свете: ему приятно жить в этот ясный день, и он,  не
думая, желает быть для всех приятным...
     — Вороти  левее,  дядя! —  советует  он извозчику, кладёт  гармонию на
тумбу и хватается за телегу, изо всей силы пихая её в сторону.
     — Спасибо! — говорит извозчик, оскалив зубы. — Молодчага ты, парень!
     — Вали, поезжай! — отдуваясь от напряжения, говорит Ванька.
     Вот он приходит на пустырь. Там толпа ребятишек играет в бабки. Ванька
рад  их видеть и в то же время чувствует, что неловко так прямо сесть  да и
заиграть,  при  мальчишках.  Надо  хоть  поговорить  с  ними, что ли...  И,
присмотревшись к ходу игры, он уже командует мальчишкам:
     — А  ты, картуз, с навеса-то не бей,  это не порядок!  Бей  в  разрез,
чтобы,  значит,  —  битка  в  кон, —  бабки  в бег... Вот...  Ну-ка, рыжий,
пометься хорошенько... р-раз! Ловко! Двух цен  вышиб... аи да рыжий!  Ну-ка
ты теперь... а ты не нашагивай, шагай в меру, на что прискакиваешь?  Вот те
и мимо дал!
     Ребятишкам  нравится  Ванькино  участие в  их  игре, они  видят  в нём
знатока дела и внимательно  прислушиваются к его замечаниям,  один  из  них
даже решается отдать под его опёку свои действия, начинает спрашивать его.
     - Куда мне катить? Остаться у кона?
     Ванька серьёзно рассматривает его битку,  находит её легкой,  выбирает
другую. Потом советует, как надо целить в кон.
     —  Ты  левый  глаз  прищурь,  руку  вытяни  по  правому  глазу,  потом
размахнись ей и, когда она в одну  точку с глазом встанет, — пускай  битку!
Понял?
     Других  ребятишек  тоже интересуют  его  уроки,  и, окружая  его,  они
наперебой  спрашивают у него советов.  Он никому не  отказывает и, чувствуя
себя хозяином положения, становится внушительно серьёзным. Но вспомнив, что
уже  в мастерской,  наверное,  встали и пора  идти в  трактир пить  чай, он
оставляет мальчишек  и вновь идёт по улице, углублённый в мечты о том,  как
он будет  сидеть в  трактире  и слушать «машину».  Она  играет  одну  очень
хорошую,  но  трудную  музыку,  которую  куда  как  хорошо  бы  перенять  и
изобразить на гармонике!..


     После  полудён  Ванька  снова на улице. Заломив картуз  на  затылок, с
лицом, красным от  оживления  и  нескольких  рюмок  водки, выпитых давеча в
трактире,  Ванька шествует  с  гармонией  в руках  и  с  могучей радостью в
сердце, — с радостью, которую  он должен сдерживать,  ибо у неё нет выхода,
не  во  что отлиться, — шествует и смутно ждёт чего-то очень хорошего и  от
себя  и от людей.  Он не пьян, но  считает нужным  показывать, что немножко
«клюкнул», — это придаёт человеку больше шика и удальства. Он  пошатывается
на  ногах, щурит глаза и  часто,  размашистым  движением  руки,  поправляет
картуз на голове, сбивая его всё  более на затылок.  Ему хочется петь, и он
затягивает высоким фальцетом:

     И уж ты, с-сад ли, м-мой сад!
     Да сад зелё-ененький...

     Но  суровый  полицейский солдат,  стоящий  среди  улицы, против такого
развлечения.
     — Эй ты!.. — говорит он Ваньке и внушительно грозит ему пальцем.
     Ванька  обрывает песню и  двигается на  полицейского  с добродушнейшей
рожей, вопрошая его:
     — Нельзя рази?
     Полицейского подкупает эта праздничная фигура своим юным  довольством,
и он отечески внушает:
     — На улицах пение не дозволяется...
     — Не дозволяется? — переспрашивает Ванька.
     — Никак нельзя... Ступай домой... а то иди за город и там — можешь...
     — За городом?
     — Вот... Вон иди за кладбище и — вали там...
     — Там, стало быть, можно?
     — Сколько хошь...
     — Ну... благодарю! Спасибо... угостить папироской? Желаете?
     — Нам нельзя... на посту мы...
     — А то — извольте...
     — Не надо... иди себе тихо... иди.
     — Могу...  я понимаю  —  строгость! — говорит  Ванька,  хмуря брови, и
мирно отходит от полицейского.
     Но  как  же и  чем ему  выразить обуревающее его чувство жизни? Отойдя
несколько сажен, он снова вполголоса начинает напевать:

     На том ли поле серебристом
     Стояла дева пред лу-уной
     И увер-ряла небо — чистым
     Хр-рани до гроба свой спокой...

     Вспомнив  о  полицейском, он  оглядывается назад и  видит,  что  страж
укоризненно кивает ему головой. Тогда  Ванька кричит ему, приставив ко  рту
кулак:
     — Не буду больше... не буду!
     И, махнув рукой,  некоторое время  идёт молча,  чувствуя  стеснение  и
чего-то желая.
     Вот маленькая бакалейная лавочка. Ванька фертом входит в неё и вежливо
говорит:
     — Дозвольте папирос...
     — Каких вам?..
     — Каких? В... пять копеек десяток!
     — Вот извольте—«Ласточка»!!
     — «Ласточка»? Хорошие?
     — Самые лучшие...
     — Беру... А теперь дозвольте... полфунта орехов.
     — Каких — кедровых, волоцких, простых?
     — Какие лучшие... которые скуснее...
     — Это волоцкие, — решает лавочник.
     — Дозвольте полфунта волоцких...
     У  него  есть  папиросы, да и  орехов он  совсем не хочет, но нужно же
что-нибудь делать!
     А тут, покупая, по крайней мере хоть с человеком говоришь...
     Из такого же мотива Ванька заходит в портерную и  выпивает там бутылку
пива. Но в портерной пусто, скучно и душно. Несколько ошалевший от пива, он
снова  шагает  по улице  и  чувствует,  что  теперь  уже  ему  можно  и  не
притворяться пьяным — и так хорошо его пошатывает. В голове у него туман, и
на сердце уже менее ясно... А всё-таки хочется петь.
     Он присноравливает  гармонику и  играет на ней знакомые  мотивы, то  и
дело сбиваясь с одного на другой. Но и это не удовлетворяет его... Тогда он
начинает подыгрывать на губах:

     Ти-рли-рлю-та, ту-та-ту-та...

     Это ему  нравится,  и  он  победоносно  смотрит  вокруг  себя.  Но  он
находится на какой-то глухой улице, на ней всего  двое или трое прохожих...
Даже и домов нет —  одни заборы...  а вон железная решётка, за ней — газон,
за  газоном  и группой  деревьев  —  большое белое здание с  массой окон...
Ванька  мельком вспоминает, что это здание  — институт и  что два года тому
назад он красил в нём полы...
     Он  идёт дальше...  и  в  душу ему змеёй вползает скука,  губительница
людей...  Он   чувствует  это   и  делает  усилие  изгнать  её.   Гармоника
растягивается в его руках во всю длину  мехов и пронзительно, крикливо поёт
забористые аккорды, а Ванька уже с яростью подпевает:

     Ти-рли-рлю-та, ту-та-ту-та —
     И шёл я и мимо института!..

     Слова эти являются  у него  совершенно  неожиданно, и он  сначала даже
изумлён ими... но  после  краткой паузы Ванька вдохновенно и во  всё  горло
орёт:

     Ти-рли-рлю, та-ту-та-ту-т —
     Стоит крепко д' институт!

     Это кажется Ваньке ужасно смешным, он открывает рот и, прижав гармонию
к  животу, —  хохочет  во  всю  ёмкость  своих  лёгких,  хохочет  над своим
творчеством,  и долго он  хохочет, прижавшись спиной к забору и покачиваясь
на ногах...


     Заходит солнце,  бросая  на  белую штукатурку домов  розовый  отблеск;
бесшумно стелются по улице тени...
     Идут парами гуляющие, постукивая о тротуары тростями, в сыром весеннем
воздухе звучит смех и говор... И рыдающий голос Ваньки громко возглашает:
     — Я сам м-мастер... а ты дерёшься... Можешь ты это... а?
     Ванька  является  в  улицу  из  какого-то  узкого  переулка,  является
растрёпанный,  развинченный  и,   очевидно,  глубоко  оскорблённый.  Издали
кажется,  что он  на каждом  шагу  своего  пути преодолевает некоторые, ему
одному видимые, препятствия,  —  так высоко он  поднимает ноги и  так часто
сворачивает в сторону с прямой линии... Из уст его медленно исходят горькие
упрёки по чьему-то адресу, а слова его так же путаются, как и ноги...

     М-мороз трещит, я вью-га воет,
     И тройка к-коней у ворот —
     Луна сия-ит...

     — Ты чего орёшь? — строго  спрашивает Ваньку какой-то барин, высокий и
в фуражке с красным околышем.
     Ванька таращит на него глаза и объясняет:
     —  Я пою,  ваша степенс...  по случаю праздника... и как  теперь  я  —
ма-астер... фью! будет уж! шабаш! я теперь — сам мастер!
     Ванька с  гордостью колотит себя кулаком в  грудь и вдруг со слезами в
голосе кричит:
     — Но он меня — за волосы...
     — А вот я тебя — в полицию отправлю! — сурово восклицает барин.
     - Не надо! — отрицательно качает головой Ванька. — Я больше не буду...
я понимаю — порядок! И... я уйду. Что такое? Разве я — что-нибудь могу?..

1898 г.