Шабры. Рассказ







     ...Тяжело дыша  и  фыркая,  усталая лошадёнка Комова вывезла телегу на
вершину холма и, понурив голову, стала, широко раздувая бока.
     —  Ах ты, привередница,  — добродушно  проворчал хозяин  и спрыгнул на
землю, желая поправить сбрую.
     Он  был настроен великолепно.  Поездка в город удалась  ему как нельзя
более хорошо, он выгодно продал пару боровов и телёнка,  условился  с одним
купцом насчёт  одной работы на зиму  и  даже задаток получил с него,  купил
своему парнишке Федьке сапоги, девчонкам  — по платку,  жене —  покрышку на
шубу, потом разных городских гостинцев. И не раз он уже мечтал дорогой, как
это он приедет домой, ребятишки обступят его и будут ныть:
     — Тя-атенька, покажи, чай, чего привёз?!
     Жена  тоже будет довольна.  Потом сядут пить чай. Придёт кто-нибудь из
знакомых и станет  спрашивать насчёт  города, как  там  цена на хлеб стоит,
много ли его, и нет ли какого разговору насчет земли.
     - Стой,  дурёха!  —  прикрикнул Комов  на  лошадь. У  неё была  стёрта
хомутом кожа на  плече,  и  она  шарахнулась  в сторону,  когда  Комов стал
поправлять хомут.  С  холма пред Комовым  развёртывалась  широкая  картина,
выписанная  тусклыми,  как бы выцветшими  красками осени. Прозрачный воздух
открывал  далёкие горизонты, во все стороны тянулись  пустынные, щетинистые
поля. Кое-где на них возвышались  копны хлеба, зелёные  полосы озимей резко
бросались в глаза, маленькие  рощи были расцвечены в краски, ярко-рыжеватые
одинокие  деревья  и  кусты стояли среди полей,  почти уже оголённые ветром
осени.  Дороги  тёмными  лентами  вились по  полям. И на  всём  лежал  этот
странный, как бы  пропитанный туманом колорит  старых,  выцветших от солнца
картин.
     Солнце  лило  с безоблачного неба на  эту холмистую  равнину  холодный
свет, и меланхолия увядания не оживлялась этими неласковыми лучами. Точно в
солнце  угасли  страсти,  и оно светит  земле по обязанности.  И  в  резких
порывах ветра чуялось холодное веяние зимы.
     Комов посмотрел  на всё это и вздохнул.  Просто  так  вздохнул  —  без
грусти  и без  удовольствия.  Более сорока раз  встречал  он  в своей жизни
осень, самое  сытное  время  для  мужика.  Он  впрыгнул на  телегу,  ударил
лошадёнку вожжами и крикнул ей:
     — Н-но, шагай, милая!
     До деревни осталось вёрст с двадцать, а солнце уже было низко.
     —  А  не  подвезёшь  ты  меня  малость,  добрый  человек?  —  раздался
спокойный, немного хриплый голос сзади Комова.
     Он даже вздрогнул. За  задок телеги держался  рукой высокий  человек в
толстом рваном пальто, подпоясанном красным кушаком. На голове у  него была
плотно надета меховая шапка с наушниками, в руке  он держал  здоровую палку
из  берёзы с обделанным на конце корнем,  величиной  с мужицкий кулак. Лицо
его было как  будто  знакомо Комову, Когда  Комов обернулся и  взглянул  на
него, тот  поклонился  ему,  а Комов  ответил на  поклон нерешительно  и  с
некоторой тревогой сказал:
     — Пристала лошадёнка-то у меня...
     — Да ведь дорога-то под гору...
     — Оно так... Садись ин, для бога... Садись вот, рядом-то.
     Тот положил  вдоль  телеги свою палку,  сел  на неё  и, сунув руку  за
пазуху, улыбаясь, сказал:
     — Ну, вот и спасибо... Вёрст пяток с костей долой.
     Потом вынул кисет и, наклонясь над ним, стал набивать  трубку. Тревога
Комова несколько уменьшилась, когда попутчик положил свою палку,  и он стал
соображать, где это он видел такого человека? Думая об этом, он думал также
и о том, что  местом  они едут глухим и что, хоть и слышно,  как  молотят в
Осинках, но,  ежели кричать придется,  — едва  ли  кто  услышит.  Осторожно
запустив левую руку  в карман штанов, он набрал в руку штуки четыре крупных
медных денег и крепко сжал их  в пальцах. В  случае чего — всё-таки тяжелее
ударишь. Пожалуй,  этот парень помоложе лет на десять, да и посильнее его —
вон шея-то какая!
     А парень курил трубку, спокойно смотрел вокруг и молчал, болтая ногами
в новых лаптях и онучах.
     — Далече тебе? — спросил Комов, искоса следивший за ним.
     — До Сояновки...
     — Н-ну? А  я ведь сам сояновский,  — с  удовольствием  вскричал Комов.
Коли этот человек  едет в одну  деревню с ним, — значит, никакого греха  не
может  быть... —  Ишь ведь... К кому  же ты... по каким делам,  собственно?
То-то я тебя  как  бы  видал где,  лицо у  тебя  будто знакомо мне... Ты  в
батраках у Сизова купца не живал ли?
     —  В батраках я не  живал,  —  вполголоса ответил  попутчик и, спрятав
трубку в карман, поднял несколько шапку со лба.
     - Та-ак, — сказал Комов, — значит, по своим делам? Чьих же ты будешь?
     Тогда попутчик тихонько засмеялся и негромко сказал:
     —  Эко  память у тебя какая стала, Игнат Иваныч! Больше тридцати годов
мы с тобой бок о бок  жили и землю тоже рядышком  всегда ковыряли... А пяти
годов не прошло — и забыл ты шабра...
     — Тпру-у! Стой! — вдруг зашептал лошади Комов, дёргая её вожжами, хотя
она уже встала. У него сразу вспотел лоб и шапка  съехала на затылок. И ему
казалось, что доносившийся издали шум молотьбы раздается теперь в его груди
и голове.
     -  Николай! — схватив шабра за плечо, зашептал он  с ужасом  на  лице,
оглядываясь вокруг,  прислушиваясь  и  вздрагивая.  — Как  же  ты?  Ведь на
двенадцать лет тебя?.. Сбёг, значит? Ах ты... как же это? а? Я-то... посуди
сам...
     — Ты  не  бойся, — спокойно  сказал Николай,  ударяя своего  шабра  по
колену  и  посмеиваясь.  —  Ничего  не  будет...  ни тебе...  ни  кому... Я
сбежать-то сбежал,  но хватиться меня не  могут там...  Так устроено.  Ведь
розыска обо мне не было?
     — Не было, брат, не было, но что-что... А всё-таки — разве можно этак,
без опаски? Вот мне, например, объявился...
     —  Так,  чай, ты какой  мне друг...  старинный... — ласково  улыбаясь,
сказал Николай.
     — Да ведь другие узнают! — вскричал тревожно Комов.
     Лошадь шла шагом, а седоки, не обращая более внимания на неё, смотрели
друг на друга с  самыми разнообразными чувствами. Комову было страшно.  Вот
он везёт к себе в деревню человека,  осуждённого за  убийство  конокрада на
двенадцать  лет каторги.  Положим, не  один  он виноват в  этом деле, но он
осуждён и бежал с каторги. Что он  за человек теперь? Раньше, до того дела,
Николай Брагин хороший  мужик был, и с Комовым они жили душа в душу.  Комов
вспомнил, как  он  был дружкой  у  Николая, а потом Николай пировал на  его
свадьбе,  и  как  они, бывало,  одолжались  друг у друга разной  разностью.
Вообще примерно, хорошо жили. Но теперь, после каторги, что за человек стал
Николай?
     А Николай смотрел на шабра с неопределённой улыбкой, и лицо  его то  и
дело изменялось. Он тоже  вспоминал  прошлое, думал о жене, о ребятишках  и
спрашивал о них Комова.
     — Жена — живёт...  Ничего, она баба в  работе упорная.  Митюшка  малый
бойкий такой, а Марья-то  в школу ходит... Она  слаба.  Сирота из Песчанки,
подросток, живёт с ними. Тихий такой, работящий. Он вроде батрака... Жена у
тебя, Николай, держится...
     И, говоря  это, Комов всё думал —  а что,  как Николай-то греха какого
натворит  в деревне?  И  потом обнаружится,  что это он  вот, Комов, привёз
его...  Не  объявить  ли  старосте  про всё это?  Так  и так,  мол,  беглый
каторжный человек приехал со мной, но я в этом не виноват. Али я мог его не
подвезти? Я бы ему отказал,  а он меня дубиной своей хватил бы по  голове и
всё равно пришёл бы в деревню.
     — Да ты чего так сомутился, Игнат Иваныч?  — задушевно  и с  лёгонькой
усмешкой  сказал Николай и с горечью прибавил:  —  Али боишься меня,  что я
каторжник? Так я, брат, на каторге-то и не был...
     — Это как то есть? — недоверчиво спросил Комов.
     — А так... не дошёл до неё...
     — С дороги бежал?
     —  Вроде  этого...  Видишь  ты,  обменялся  я  именем  своим  с  одним
человеком... А он  был больной совсем... Ну, он умер, на  одном этапе...  а
вышло, что умер-то я, а он бежал. Понял? — И Николай добродушно захохотал.
     — Да... вон оно что, — задумчиво протянул Комов. — Ну, и что же теперь
будет?
     — Это со мной-то? — спросил Николай.
     —  Ну  да...  Как  же  ты  теперь  полагаешь  жить?  Ведь  в  Сояновке
невозможно... Все узнают. Земский у нас... охо-хо-о!
     - В Сояновке! Тоже сказал! Я, брат, Игнат Иванович, не в Сояновку... а
за  Дунай  иду. К румынам. Там, говорили мне  знающие  люди,  живут русские
казаки...  Так вот я к ним и доберусь. А в Сояновку... надо, чай, на жену с
детишками хоть глазом взглянуть... ты как насчёт этого?
     — Это конечно. Это дело доброе... Как же? Н-да... а всё-таки опасно...
вдруг признает кто? Ведь что тогда будет?
     — Тогда-то? Нехорошо будет.  Опять в Сибирь пойду.  А ты  вот  что:  я
доеду до рощи да в ней и слезу, лягу там  и  дождусь ночи — так? А ты,  как
приедешь домой, Палагее-то моей и пошепчи: муж-то,  мол, твой, Палага, тут,
поблизости... жди сегодня ночью. Сделаешь?
     — Известно, сделаю... — сказал решительно Комов и глубоко задумался.
     Брагин снова вытащил из-за пазухи  трубку и  закурил. Ехали по лощине,
промытой дождями.  С  одной  стороны её опускался  крутой глинистый  обрыв,
другая,   пологая,  была  покрыта  жёлтой   травой,  вялой,  уже  хваченной
утренниками,  и  вся  лощина  представляла  собой  узкую и  длинную  тропу,
опускавшуюся  вниз,  как  бы в землю. Впереди  виднелись полуголые  вершины
деревьев, и бедная, редкая листва их была раскрашена в яркие краски осени.
     —  Вот что  я скажу,  Николай,  —  глухо заговорил  Комов, не глядя на
шабра. — Человек ты  был хороший... это так, что уж говорить. Но... сердись
ты на меня не сердись, а надо говорить правду. Дело у нас такое... вострое,
что, если  не говорить  нам про него по правде, — большой грех может выйти.
Н-да...
     —  Да  ты,  Игнат,  чего  всё  только  размахиваешься?  Бей  сразу!  —
усмехнулся Брагин и враждебно посмотрел в лицо Комова.
     —  Ну, это ты напрасно... «Бей!» Чего мне  тебя бить? Али ты  думаешь,
мне не  жаль  тебя? — Комов тяжело вздохнул и смущённо продолжал: — Знаю я,
какой ты был человек, и знаю, что не один ты в этом деле виновен. Но кто ты
такой теперь?  Вот оно в чём  дело-то.  Что ты за  человек стал после всего
этого? От мира деревенского ты отрезан напрочь...
     — Ну? — тихо сказал Брагин.
     —  Ну... вот я  хочу  тебе  сказать, Николай, такую штуку... Я человек
мирской... мне мир — стена каменная... и у меня в миру место своё есть. А я
могу из-за тебя его потерять.
     —  Да не бойсь ты! — тихо  и просительно сказал Брагин. — Не бойсь  за
себя-то... не сделаю я для тебя худа.
     —  Нет, я  — за  мир боюсь.  Вдруг ты  чего-нибудь настроишь... склока
поднимется, и всё такое... Вдруг ты жену свою... сделаешь  ей чего худое...
или красного петуха недругу своему Кирилке-кабатчику подпустишь... ваш брат
на это мастер. А кто будет виноват? Я — потому я тебя прикрыл.
     - Игнат,  побойся бога! Али  я не человек уж  стал? — строго  и громко
воскликнул Брагин, и его лицо — худое и жёлтое — сердито нахмурилось.
     Лошадь Комова, испуганная его возгласом, дёрнула, шабры покачнулись на
телеге, Комов быстро оттолкнулся  от Брагина  и подозрительно посмотрел  на
него и придержал лошадь, потрусившую было рысцой.
     — Я тебе и говорю, что не знаю я, кто ты теперь для мира, — вполголоса
и угрюмо  заговорил Комов. — Я вот  сижу  и думаю,  что... надо  мне с тебя
клятьбу взять для моего покоя и для вообще крестьянства...
     Брагин  молчал, покачивая  головой.  —  Так  вот, Николай, дай  ты мне
клятьбу, что в деревне ты только ночь пробудешь и зла никому не сделаешь...
— твёрдо выговорил Комов.
     — А то? — засмеялся Брагин сухо и зло.
     — Ну... понимай сам, — тихо сказал Комов.
     — Объявишь?
     — Говорю... понимай сам...
     Наступило  молчание.  Из лощины выехали к  опушке рощи, и под колёсами
зашуршали груды сухих листьев. Их всюду было много, жёлтых и  жалких,  то и
дело  они  срывались  с деревьев  и  тихо, как бы недоумевая,  кружились  в
воздухе, падали на землю, некоторые падали в телегу. Брагин поймал  один из
них на  лету, посмотрел  на  него, взял в рот и  стал  жевать. Комов угрюмо
молчал. Солнце  было  скрыто за  рощей,  на  поля  ложились тени,  и  веяло
холодом. И всё вокруг смотрело так же холодно, неприветливо, и белые стволы
берёз казались уже покрытыми тонкой корой снега. Брагин тяжко вздохнул.
     — Я побожусь, Игнат... это я могу...
     —  Вот  и хорошо... успокоишь меня... —  несколько сконфуженно  сказал
Комов.
     - Н-да-а...  Встречал я таких людей, которые о крестьянах, бывало, как
о зверье бессердечном говорят. Не понимал я их... — бормотал Николай.
     — Мир,  брат... В  мире  жить — миру и служить, — наставительно сказал
Комов.  —  А  пора   тебе,  Николай,  слезать.  Тут  версты  три  места  до
деревни-то...
     Комов соскочил с  телеги, снял шапку  и, наклонив перед шабром голову,
замялся. Тот тоже сошёл с телеги и тоже обнажил голову. Лошадь одним глазом
смотрела,  как  они  стояли друг  перед другом.  Полуголые  ветви  деревьев
шуршали, листья падали с них, тени сгущались и глубине рощи.
     — Вот  те  Христос  и святые угодники порукой, —  вполголоса заговорил
Брагин, — что я к утру уйду и никакого худа никому не сделаю — разрази меня
господи!
     — Вот, Николай, вот! Смотри же, божился! Ну, прощай! Не увидимся, чай,
уж!  — И,  проговорив всё это торопливо  и  с  удовольствием,  Комов широко
размахнул  руками  и  склонил  голову набок. Брагин ступил шаг к нему,  они
обнялись, трижды поцеловались из щеки в щёку,  и, не глядя  на шабра, Комов
прыгнул в телегу и ударил вожжой лошадь.
     — Тпру-у!.. Николай! — всё ещё не глядя на  Брагина, спросил он. — Еда
у тебя есть? А то вот — баранки...
     —  Дай... — сказал Брагин. Он стоял всё ещё без шапки и опустив голову
на грудь.
     Комов  торопливо  порылся  в  мешке  и  подал  шабру  целые  пригоршни
наломанных баранок. Тот медленно выбрал их из  рук Комова,  спрятал себе за
пазуху, и лицо его искривилось.
     — Спасибо... Совсем, как нищему ты...
     -  Эх, Николай, —  тяжело  вздохнул  Комов. — Отвык ты  от  мира... Не
понимашь мирского... Прощай!
     - Прости, для бога, коли я что...
     И, прыгая  по избитой колее,  по корням  деревьев, лежащим на ней, как
мёртвые  змеи, телега Комова покатилась. Брагин надел шапку,  долго смотрел
вслед ей, потом вынул  из-за пазухи  кусок  кренделя, сунул  его за  щеку и
пошёл в чащу рощи, полную тьмы и шороха.
     ...Ночь  была тёмная  и ветреная. Густая и холодная  тьма  нависла над
Сояновкой, небо и земля были одинаково черны, и только звуки давали знать о
том, что где-то близко в этой тьме живут  люди, скрытые ею. Как  бы жалуясь
друг другу на тьму и холод,  тоскливо  выли две  собаки, то  перебивая друг
друга, то вместе выводя тоскливые и жалобные ноты. Порою ветер выл вместе с
ними и  что-то громко  хлопало,  порой шелестела солома на  крышах и что-то
скрипело  — должно  быть, плетень,  колеблемый  ветром.  Сквозь  сон мычали
коровы,  перхали  овцы — порывы  ветра разбрасывали эти  звуки по  воздуху,
пропитанному тьмой, мешая их и создавая из них симфонию, щемящую сердце...
     И вдруг раздавались  звонкие удары  металла о  металл,  заглушая собою
всё.  Один за одним, с правильными интервалами, они падали в воздух как  бы
из высоты, одетой тьмой,  и ветер долго носил их  над деревней.  Это ночной
сторож бил в чугунную доску, повешенную против избы старосты.
     Далеко от  этой  избы,  почти на  другом конце деревни,  на колодезном
срубе  сидела  неуклюжая,  закутанная  в  тулуп фигура.  Приподняв воротник
тулупа,  сложив  руки   на  животе  и  наклонясь  вперёд,  фигура  медленно
покачивалась, как бы разрешая тяжёлую думу.
     Это был Игнат Комов. Когда дома у него легли спать, лёг и он, но никак
не мог заснуть.  Ему казалось, что он привёз в деревню  беду,  а  не своего
шабра,  когда-то  хорошего  человека,  Николая  Брагина.  Что  теперь этому
Николаю деревня и её жители? Оторванный он от неё человек. И, наверное, зол
он на неё за это. Не один ведь он  убивал тогда конокрада, а  наказание  за
это  на одного  его пало. Как не сердиться? И как не пожелать худа тем, что
вышли сухи из воды...
     И Комову казалось, что Николай непременно подожжёт деревню. А то может
жену изувечить,  потому что  у неё за это время ребёнок  был. Она, конечно,
баба молодая... а всё-таки — как стерпеть такую обиду? Муж на каторгу ушёл,
а  она — на-ко! — гуляет... Положим,  он, Николай-то,  может,  и  не увидит
ребёнка, Комов посоветовал Пелагее спрятать его куда-нибудь...- Но всё-таки
было  бы,  пожалуй,  правильнее  объявить  старосте  и  связать  Николая...
Связать, да и всё. Покойно бы это... Жалко парня, вот какое дело. Может, он
и впрямь в казаки  проберётся и заживёт  там снова человеком.  Наголодался,
чай,  он, бедняга, нахолодался... А вдруг он  возьмёт да чью-нибудь клеть и
взломает, чтобы  на дорогу себе достать чего-нибудь? Как  тогда быть? Тогда
уж придётся Игнату Комову помалкивать про  то, что  он  сам  вора в деревню
привёз... А то ведь и к нему, старому приятелю, Николай-то может забраться.
     И  Комов  несколько раз  решительно вставал  с лавки с целью  пойти  к
старосте  и  рассказать ему про всё. Но каждый  раз  воспоминания о  старой
дружбе и о покорном, грустном поведении Брагина в то время, как они ехали в
деревню, — всё это удерживало Игната, и он опять опускался на лавку.
     Думы и боязнь осаждали его и мешали ему спать; то и дело ему казалось,
что Николай ломится к нему  в  клеть...  вот  окно  поскрипывает,  половица
дрожит... А вот шорох горящей соломы... запах дыма...
     Наконец,  Игнат решительно  поднялся и сел на лавке.  Его осенила одна
мысль — он оденется и пойдёт сторожить на улицу. Сторож не увидит — от него
можно  спрятаться,  когда он будет близко. Игнат  бесшумно оделся,  накинул
тулуп и вышел  из избы на улицу. И вот уже часов пять сидит он на ветру, то
приляжет на завалинке Николаевой избы, то перейдёт на колодезный сруб.
     Скоро будет  светать, а в избе Брагина  темно и тихо, и это  беспокоит
Игната. Пора бы шабру уходить. Комову хочется постучать в окно  — может, он
уснул там?  Но что-то удерживает его,  и, с тревогой поглядывая  в  небо, с
любопытством в окна шабровой избы, Комов всё ждёт.
     Но — как  будто  вспыхнула спичка в избе? На стёклах  что-то блеснуло.
Комов насторожился. Вот скрипнула дверь, и раздались шаги во дворе.
     —  Господи Иисусе!  — перекрестился  Комов.  Уйти  ему  или  проводить
Николая за деревню? Лучше уж проводить и поговорить с ним по душам...
     На  дворе  раздались  безудержные   всхлипывания,  тяжёлые  вздохи,  и
дрожащий от рыданий голос Пелагеи говорил:
     —  Прощай, болезно-ой!  Николи-и-то  я тебя  не  уви-жу-у! На  кого ты
покинул деток-то? Дьяволы они лютые... десятеро виноваты, а один ты за  них
лишился жизни...
     —  Не  плачь, —  глухо шептал Николай. — Я  те  говорю,  устроюсь там,
пришлю письмо, продавай всё и поезжай... - слышь? Не обманешь?
     — Нико-олушка! Сейчас бы я с тобой  пошла, не  то што... Да разве  мне
легко  от  живого-то  мужа  вдовой  жить?  Загубленный ты  мой,  безвинный,
горюн-то   ты   мой,   побродяжка!   Муженёк   ты   мой   разлюбезный,   ты
прости-прощай...
     —  Не  реви,  Палагея... услышат... вконец сгибну...  Ну...  прощай...
ребят  береги пуще глазу... жди письмо... и сразу живо собирайся... Пачпорт
возьми... я, мол, в город на житьё... деньги  вышлю... как ехать, напишу...
Прощай! — И стало тихо...
     У Комова сердце  жгло, когда  он слушал всё это. Ах ты, господи, какая
человеческая жизнь  тяжёлая!  Слёз-то сколько  льют  люди  денно  и  нощно!
Пресвятая богородица, защити и помилуй!
     — Про-о-ща-ай! — застонала Пелагея и взвизгнула.  Потом застучал запор
у калитки и тёмная фигура Брагина с палкой в руке выглянула на улицу...
     — Уходи... Христа ради, уйди... — сдавленным голосом сказал он и вышел
на улицу.
     —  Это я, Николай  Степаныч... не бойся...  — сказал Комов,  становясь
рядом с ним. — Айда-ко, я тебя деревней-то провожу.
     Тот посмотрел на него и  молча пошёл. Он  тяжело дышал, шмыгал носом и
то и дело проводил по лицу рукой. Шёл  он быстро, и, несмотря на гул ветра,
слышно было, как ноги его гулко били о мёрзлую землю, точно  он сердился на
неё и старался топтать её как можно тяжелее.
     - Потише, Николай  Степаныч... неровен час  —  услышит  кто,  — сказал
Комов.
     Шли  против ветра, тулуп Комова  всё распахивался и  путался  у него в
ногах.
     — Ты... следил, Игнат? — спросил Брагин, не глядя на спутника.
     Тот закашлялся почему-то.
     — То есть я дожидал тебя... чтобы проводить.
     — Проводить! Больно уж ты торопишься проводить-то меня.
     Комов дрогнул — в словах Николая звучала и злоба и вражда. Небо серело
там,  далеко впереди их, а над ними было ещё всё черно.  Из тьмы  выступали
тяжёлые  избы и  снова исчезали в ней,  —  точно  они  медленно плыли  мимо
шабров, молча шагавших среди дороги.
     — Эх! — воскликнул Брагин. — Из-за вас, псов, жизнь  мою  я изломал...
Вы меня, камни вы бессловесные, раздавили.
     Комов глубоко вздохнул.
     — За мир ты, Никола... это хорошо, ежели  человек за  мир пропадает...
Отпущение грехов.
     —  За мир! — зло передразнил Брагин, взмахнув палкой. — А что мне он —
мир? Застоял он меня перед судом? По правде я наказание несу? Мир... сожрал
он меня, мир-то твой.
     Комов молчал. Верно ведь... Правды нет в этом деле.
     - Выжечь бы вас всех тут... запалить с ветра, с крайней избы... вот бы
вы и согрели... души-то ваши...
     «Да воскреснет  бог  и расточатся  врази его!..»  —  мысленно  молился
Игнат,  ускоряя  шаги.  Скорее бы  пройти  крайнюю избу. А там  поле... Али
крикнуть... Нет, покуда кто прибежит — на смерть уложит Николай палкой-то.
     —  Коли мир,  и  человек  тебе  нужен  —  дорожи  им...  Грязь  им  не
замащивай... А вы... все блудили, а один в ответе. За что я терплю? а?
     — Николай Степаныч...  Не шуми... Господня воля... терпеть  тебе, а не
другому.
     - Молчи... езуит ты... Иуды вы все... Отзовутся вам... мои  слёзы... —
Брагин отчаянно и громко ругался, цинично ругался, злобно, безбоязненно.
     Комов дрожал.  Что  будет, коли услышат  люди? С  чего  это,  спросят,
ты-то,  Игнат,  с  каторжным  разгуливал  по  деревне? И  Комов  клял  себя
беспощадно за то, что не объявил старосте...
     Но  вот  вышли  за околицу.  Брагин шагал всё так  же стремительно,  и
Комов,  весь трепетавший, точно в  лихорадке, еле поспевал за ним.  Изредка
Брагин,  скрипя  зубами,  ругался;  но,  наконец,  замолчал,  остановился и
повернулся к деревне. Комов очутился сзади его, и соблазнительная, острая и
горячая мысль  пронизала его сердце... Тихонько нагнуться, поднять камень и
оглушить Николая... Потом связать его и бежать в деревню... бить сполох...
     Но  Брагин обернулся... Игнат быстро  взглянул ему в  лицо  и увидал —
плачет  Брагин.  Стоит,  смотрит на  него  и  плачет.  Комову стало  стыдно
чего-то...
     — Никола... — дрогнувшим голосом сказал  он  и  больше не нашёл в себе
никаких слов.
     -  Ведь  двое детей...  —  прошептал  Брагин.  —  Жена... хозяйство...
сколько трудов положено... поту-силы пролито... за што  меня  погубили  вы?
У-уйди, Игнат, уйди от греха! Убить я  могу тебя, хотя ты и ни при чём... Я
знаю... Ну — весь мир убил бы я... понимаешь? Дети ведь! Какие ещё они? Кто
их на ноги поднимет... Уйди, Игнат... Звери вы... все вы людоеды...
     —  Николай...  я  вот  что  скажу...  — дрожащим  голосом начал Комов,
вплоть, грудь  к груди, подойдя  к  шабру.  — Ты иди...  Иди и... ничего не
бойся! Прости меня, Николай... Погоди...  не толкай... Сядем...  я тебе всё
расскажу...
     — Отстань ты... — с тоской сказал Брагин, опять отталкивая шабра...
     Но тот не отставал. Его вдруг охватило такое хорошее, горячее и лёгкое
какое-то чувство — он  сразу утратил и страх пред Николаем, и все свои думы
против него. У  него  и в голове и в  груди всё вдруг  стало ясно и понятно
ему, — это новое чувство как бы очистило его.
     — Николай, я не отстану! —  он даже обе руки положил на плечи Брагина,
отчего  тот  отшатнулся.  — Бей  меня  — не  уйду! Я  тебя давеча  божиться
заставлял, а теперь сам тебе побожусь.
     - Чего? Что мне твоя божба... — махнул рукой Николай.
     - А  вот что — ежели ты про детей... Николай Чудотворец порукой тебе —
я за них постою! Господа-вседержителя  прошу покарать меня, окаянного, коли
я им не  заступлю тебя! Веришь? И на сходе скажу: «Братцы-миряне! Братка-то
помните? За  кого он терпит!  То-то!  Так возместите жене...  да...»  Крест
святой целую — сделаю это! Всегда твоему дому помогать буду и других к тому
принужу... Прости  меня, Николай  Степаныч... я с самой встречи всё думал —
выдать  тебя али  нет? И вот...  прояснило меня... Чувствую —  виноват я...
Прости... а?
     — Ты  это... как? — спросил Брагин странным голосом,  наклонясь к лицу
шабра. С минуту они смотрели друг на друга молча, и лица у  них  обоих были
мокрые... А потом, как бы повинуясь внутреннему толчку, оба сразу взмахнули
руками  и обнялись крепким дружеским  объятием. Так  они стоили  долго, оба
всхлипывая и бормоча что-то...
     - Ну, иди...  свет уж, — сказал Игнат,  разжимая  руки, и, подняв полу
тулупа, вытер им лицо...
     — Так  ты... верить тебе,  Игнат?.. Поможешь?  —  взволнованно спросил
Брагин.
     — Пока  жив  я  — не беспокойся... Как сказал —  так и будет! — твёрдо
выговорил Игнат...
     — Ну, спаси тебя Христос! Иду я... Прощай!
     Они ещё раз обнялись...
     И  вот  высокая фигура  Брагина, в чёрном пальто  и  с  палкой в руке,
быстро зашагала  по дороге, а коренастый Игнат, в  тулупе,  стоял и смотрел
ему вслед с ясной улыбкой на широком лице  и со  слезинкой, запутавшейся  в
бороде... Ветер слабел,  и  тьма  стала  реже,  видно было  небо,  покрытое
облаками, серое и холодное на востоке...
     Силуэт  Брагина постепенно  сливался  с таявшим мраком ночи,  и  вот —
исчез.  Тогда  Комов  вздохнул  и  тихо  пошёл  в  деревню.  Но  вскоре  он
остановился и,  посмотрев  вслед  шабру,  с  сожалением  чмокнул  языком  и
пробормотал:
     — Денег бы ему надо дать, хоть с рубль... Ах ты, дуй те горой, а? Ведь
у него, чай, совсем нет денег... И как я не сообразил?
     Укоризненно качнув головой, Игнат снова двинулся в путь.
     Быстро разгорался рассвет.

1896 г.