Согласно голосу совести







     В  архиве  М.  Горького хранится большая  переписка  М. Горького  и М.
Осоргина. К сожалению, до нас дошло только пять писем Горького к Осоргину в
черновиках:  как  сообщила  Т.  Бакунина,  горьковские  письма  были изъяты
немцами в  сентябре 1940 года; их  местонахождение  до  сих пор неизвестно.
Письма  М.  Осоргина,  адресованные  М.  Горькому, много  лет  пролежали  в
спецхране.
     В письмах Осоргина поражает прежде всего их тональность:  удивительная
тональность  человека, который  уважает корреспондента, способен  выслушать
его и понять и при этом ясно и свободно передать свою правду,  не навязывая
ее  собеседнику.  Это  качество,  характерное,  как я узнала  позднее,  для
Осоргина  как личности в  целом, объясняет  длительность  данной  переписки
(1910 - 1936 гг.). А  ведь восприятие и оценки одних  и тех же явлений чаще
всего у  Горького и  Осоргина  были различны.  Вспоминаются слова Горького,
обращенные к Осоргину, которые могли бы стать эпиграфом к  этой  переписке:
"Мы оба дети одной матери и одной эпохи, настроенные так разнотонно"1.

-------------------
1 -- РГАЛИ. Ф. 1464. Оп. 1. Д. 51.


     Назовем лишь некоторые, наиболее существенные темы писем. Прежде всего
это беседа двух литераторов: одного, уже  всемирно известного  художника (о
котором  Осоргин  впоследствии  написал: "Он  был одной из  замечательных и
несомненных  фигур  первой  трети  XX  века.  Мимо  него   история  русской
литературы  и даже русской революции  никоим образом пройти  не  может. Это
могли  бы признать даже злейшие  его враги")2 с  другим, только  входящим в
большую литературу, несмотря на то,  что за его плечами  было тридцать  лет
литературно-журналистской  работы.   Осенью  1924  года  Горький  предложил
Осоргину участие в своем  журнале  "Беседа" (издавался в  Берлине,  Горький
надеялся на пересылку журнала в Россию).  Осоргин после некоторых колебаний
послал  первую  часть  неоконченного еще романа "Сивцев Вражек". Вскоре был
получен ответ Горького с  пространным анализом главной темы произведения, в
целом  -  очень доброжелательный. "Искренно желаю  Вам удачи  и меня сильно
волнует, - писал Горький, -  Ваше начинание, значимость коего я  понимаю"3.
Отзыв   Горького  -   первого  читателя  и  критика   романа  -  несомненно
стимулировал дальнейший путь Осоргина-художника.

-------------------
2 -- Там же.
3 -- Архив М. Горького.


     С 1924  года их "литературная беседа"  в письмах приобрела  постоянный
характер. Оба понимали,  что  политические события, происходящие  в России,
разрывают живой организм единой  русской культуры, и  оба, с разных сторон,
пытались этот  процесс  предотвратить.  "Восстановить  напрасно  прерванную
связь многих из нас с многими "там", - писал Осоргин в феврале 1925 года, -
и можно,  и нужно. Все же и здесь не все и  не совсем  умерли, и там не все
развинтились и потеряли независимое  писательское лицо"4. Это была одна  из
причин их взаимозаинтересованности. Начинается обмен  книгами и отзывами  о
них. Осоргин  просит  Горького информировать его о всех  новинках советской
литературы,  в  свою  очередь рассказывает  Горькому о  событиях  парижской
литературной  жизни.  Один только  перечень  имен,  которые  упоминаются  в
переписке,  дает  представление  о  диапазоне  их   литературных  бесед:  с
советской  стороны  -  А.  Фадеев,  К. Чуковский,  Ю. Олеша, Л. Леонов,  Б.
Пильняк, Ф. Гладков,  А. Соболь,  А.  Белый,  Б. Лавренев,  П.  Романов, С.
Сергеев-Ценский, Б. Пастернак, А.  Ахматова, В. Маяковский, Ал. Толстой, М.
Шолохов,  В. Каверин,  М.Булгаков, В.  Шкловский;  со стороны  эмигрантской
литературы - Ф. Степун, В. Ходасевич, З. Гиппиус, Г.  Адамович, В. Набоков,
Ив. Бунин, И. Шмелев, М. Алданов, Г. Газданов...

-------------------
4 -- Там же.


     Оба  корреспондента   старались  не  затрагивать   в  письмах   острых
политических вопросов. Однако в обстановке раскаленной политизации, которая
происходила  в двадцатые годы и в советской,  и в эмигрантской литературной
среде, почти  невозможно  было удержать диалог в рамках чисто литературных.
Особый интерес  представляет  письмо  Осоргина  от 19 августа 1926  года  о
смерти Ф. Э. Дзержинского.
     После  смерти главного  чекиста  СССР  Горький  написал  взволнованное
письмо  Я.  С.  Ганецкому, в  котором  дал  высокую оценку Дзержинскому как
человеку  и революционеру, присоединяясь к словам Е.  П.  Пешковой, которая
писала ему: "Нет больше прекрасного человека,  бесконечно дорогого каждому,
кто знал его". Советские газеты - "Правда"  и "Известия" - перепечатали это
письмо  11  августа  как  некролог: "Максим  Горький  о  тов. Дзержинском".
Эмигрантская  печать немедленно  и резко отреагировала  на эту  публикацию,
ставшую вехой в процессе разрыва эмиграции с Горьким.
     М. А.  Осоргин воздержался от высказывания своей реакции в печати,  но
счел  нужным совершенно определенно, без  обиняков  выразить все, что он по
этому поводу думал, в  личном письме. Приведем его полностью, поскольку оно
представляет большой общественный  интерес и  в наши  дни:  "Я  читал  Ваше
письмо о Дзержинском, напечатанное в "Изв(естиях)".
     Я знаю, что судить можно только того человека, которого знаешь близко,
и что душа человека - потемки, и что действующий согласно с голосом совести
прав и  нравственен даже  тогда, когда  он душит ребенка и насилует мать, -
все это я  твердо знаю  и  проповедую. Знаю  также тяжкий путь,  пройденный
Дзержинским, и его бескорыстие личное. Видал его мало, говорил с ним только
раз, и то три слова. Но, Алексей Максимович, но Марата, Робеспьера и других
героев гильотины я только издали и литературно могу  почитать людьми и даже
героями. В  приближении  же  (хотя  бы в портретах  Ленотра)  они, конечно,
злодеи.
     Не потому  злодеи, что убийцы. Террорист в  моих глазах  не злодей, но
только "красный" террорист, революционный; а "белый", т. е. власть имеющий,
убивающий  от  имени  и  правом государства,  равен убийце вульгарному,  а,
впрочем,  много его хуже.  "Взять  на  себя  грехи  мира", нести на  плечах
моральную  ответственность  за  всех и пр. - все это  прекрасные  слова, но
только  слова.  Литературно я готов  любого "мосье  де Пари", как  и нашего
самодержавного  или большевистского палача,  признать интересной фигурой  и
выделить с любовью (тоже литературной). В "славном воре и разбойнике Ваньке
Каине" легко вижу человека. Но "государственный убийца", инициативный палач
- уже  не человек, а извращение идеи  человека,  и  ни  человеческой к нему
любви,  ни  оправданий  его - во мне  найтись не может. Жалеть больного - я
плохой  для  этого христианин.  Наша "слюнявая интеллигенция",  которая  на
словах все принимала и освящала, а на деле испугалась и отступила,  стократ
права; эта сторона ее слюнявости почтенна и свята.
     Дзержинский  был "топором государства", т. е.  извращением человека. О
нем можно  говорить литературно, но человеческое (простое, настоящее) слово
"любовь"  в  отношении  его  неприложимо.  Простым  человеком, настоящим  и
искренним, имя его будет в России навеки проклято. Если будет иначе - мы не
люди. А история - черт с ней, история может оправдать кого угодно. Заметьте
- гильотинщики не пример и не аналогия; гильотина стояла на площади и народ
ее приветствовал; убийств в застенке ни один человек не приветствовал, даже
жесточайший (по вашей оценке) русский.  К гильотинщикам потомство  холодно;
чекистов  оно  проклянет  открыто.Это   не  политическое  мое  суждение,  а
человеческое.  Вообще же мне очень досадно, что письмо Ваше опубликовано, -
легко объяснимое письмо, написанное друзьям  об  общем товарище. Лет десять
спустя я  бы прочел его  с большим удовольствием - тогда оно  будет  нужно.
Сейчас оно  страшно  бьет по нервам матерей, жен, детей  и  даже  взрослых,
мужественных людей. Екат.  Павл. пишет: "...любили все, кто знал". Понимаю.
Допускаю.  Но  допускаю для тех, кто знал  не  менее близко, право глубокой
ненависти  и вековечного  отрицания. Нужно сначала решить, стоит ли счастье
поколений капли крови ничтожнейшего из людей. Идя этим путем, мы возведем в
святые  всех   Александров  и  Николаев,  которые  были  недурными  отцами,
симпатичными пьяницами и добрыми полковниками. Впрочем, это и делается.
     Вообще  же,  по-моему,  проблемы нравственности  не  настолько сложны,
чтобы заниматься эквилибристикой и оправданием  садизма. Франциск Ассизский
- понимаю, а остальные - отчаянная литературщина. Ну зачем, скажите, тащить
Ленина в рай? Зачем его памяти любовь потомства, эта наивная  надстройка? А
вот  - на моей  памяти - Дзержинский со товарищи убил старичка рабочего (от
Нобеля) и Алешу, пасынка Б. Зайцева. Этим прямой ход в рай, но хотелось  бы
их защитить от нежелательных там встреч.
     Вы  извините  меня, А.  М.,  ведь я пишу о Вашем  бывшем  друге,  ныне
покойном. Но дело в том, что память моя нелегко расстается со смертями моих
друзей в царские и нынешние времена. За  себя - сколько угодно,  но за  них
никогда не прощу их палачам, носителям  государственного топора, все  равно
от чьего имени. И всегда радуюсь, когда этот топор, вырвавшись, рубит самое
государство,  тоже  все равно  какое. Не страну, конечно, а государственную
идею. И тогда памяти Каляевых, Мазуриных, Куликовских, рабочих Нобеля, Алеш
посылаю  привет:  "Ну,  милые,  вы  немножко  отомщены".  Знаете,  кто  был
Куликовский? Его всю жизнь мучили при царях, жестоко мучили, но замучить до
конца  не  смогли;  добили же  его  чекисты  в  Сибири ударом револьвера по
затылку.
     Я  слишком расписался, простите.  Очень прошу  Вас кланяться Екатерине
Павловне, если  она  в  Сорренто.  Среди тысяч  людей,  которых  участь она
облегчила, был и я. Преданный Вам Мих. Осоргин"5.

-------------------
5 -- Там же.


     Суровые откровения  этого  письма  были изложены в такой  искренней  и
интеллигентной форме, что Горький переписки не прервал; она продолжалась.
     Был и еще один  постоянно возникающий в этой  переписке мотив, который
следует отметить, - желание Осоргина напечататься в России. Он часто  писал
об этом  Горькому, просил его помощи. И  Горький, тут сказались особенности
его характера, до конца, до 1936  года, поддерживал иллюзию Осоргина. То он
говорил: "Я перешлю Ваш "Сивцев Вражек" в наши библиотеки", то: "Я поговорю
с Госиздатом",  то (даже  в 1936 году, когда уже было совершенно ясно,  что
ничего в России не напечатают) продолжал уклоняться от прямого ответа.
     Осоргин долго  сохранял  советское гражданство и даже получал гонорары
за  переводы пьес,  поставленных  в  России  (в  том  числе  за  "Принцессу
Турандот"). В середине тридцатых  годов порвалась и  эта тоненькая ниточка.
Тогда Осоргин обратился за помощью к Горькому. Его письмо вызвало в Горьком
смятение, он  советовался  со своим секретарем П. П.  Крючковым о том,  как
ответить  Осоргину. И  в конце  концов  сочинил: "Запрещение правительством
переводить литгонорары за рубеж касается не только Вас персонально, а имеет
общий  характер и, как мне сказали, не  может  быть отменено.  Я думаю, что
исторические  очерки  Ваши  могут  быть  изданы  здесь  и  советую  Вам  их
прислать"6.

-------------------
6 -- Там же.


     Конечно, это  была очередная ложь горьковского Луки. Вероятно,  и  сам
Осоргин это понимал. Его  желание вернуться в Россию, хотя бы пером, носило
характер не  политический;  по  меткому  выражению  М.  Вишняка,  редактора
"Современных  записок", это  было  "лирико-психологическое"  желание. Мечта
всей жизни.

Ирина БОЧАРОВА