Л.Андреев. Неострожные мысли о М.Горьком







     Самая  резкая  и   самая   глубокая   черта,  более   того:  основание
художественной индивидуальности  Горького —  это его деспотизм. Повелитель,
властелин, деспот,  не  терпящий ни в ком противоречий, даже в  себе самом.
Если Горький  противоречит Горькому, то  он просто прикрывает его шапкой; и
пусть под шапкой две головы — снаружи полное единство.
     Почти невозможно представить этого художника с его огромным дарованием
— без жезла, без  посоха учительского, иногда просто без дубинки. Он из тех
проповедников мира и любви, которые невнимательных слушателей отечески бьют
книгой  по голове; это ничего, что переплет  тяжел и  углы железные. Если и
прошибется непрочная голова, то в  этом повинна она же,  а  не  пламенеющий
учитель.
     Как великий деспот,  он  воин  и завоеватель:  всегда он  завоевывает,
всегда покоряет, и иные отношения между людьми ему органически неприятны. И
оттого в его художественном  царстве нет мира,  и оттого там  вечное bellum
omnium  contra  omnes* .  Все дерутся,  а потом  приходит  он  сам,  крайне
взбешенный  этой дракой,  и сразу всех завоевывает:  смолкают все голоса  и
крики,   и  только  его  властительный  голос  не  спеша  доколачивает  еще
барахтающихся. Это называется — конец романа.

------------
* война всех против всех (лат.)



     Любопытно проследить эту странную борьбу художника-деспота с образами,
им  же  самим  созданными.   С   талантом,  изумительным   по   свежести  и
непосредственной силе,  языком — по  богатству, быть может, единственным во
всей русской литературе  —  он в  начале каждого романа (хотя бы «Детства»)
любовно, внимательно и  нежно  вырисовывает  каждого из  своих  воителей  и
воительниц.   Скульптура  плохая,   Горький   не  скульптор,   но  живопись
очаровательна  по силе, богатству и яркости красок: живет каждый и  каждая,
мощно проявляются во всем своеобразии своей индивидуальности. Свой характер
и свой  язык у всякого в  этом еще  не завоеванном царстве; и лишь изредка,
как  напоминание о власти единого, как предчувствие предстоящего разгрома —
горьковский афоризм в неподходящих устах.
     Но  уже  скоро  Горькому  становится  тесно  и  обидно  в  этой  толпе
своемыслящих.  Все  говорят, а он что же?  Так  он и будет молчать? Сам  их
сотворил, а сам молчи и слушай? И подобно Хроносу, пожирающему своих детей,
одного за другим, помаленьку проглатывает и Горький  своих героев. Делается
это таким  способом,  что  на  две-три фразы, сказанные героем  от  себя  и
действительно  своим  голосом, Горький заставляет их  произнести  еще одну,
горьковскую фразу — как бы от своего имени. Пропорция небольшая, и  так как
делается  это  постепенно  и  количество горьковских фраз  увеличивается не
сразу,  то и  читатель  привыкает к  отраве, как Митридат к яду.  Читает  и
думает, что это все прежние, и того не  замечает,  что от  прежних осталась
одна рачья  скорлупа, яростно начиняема Горьким его собственным содержанием
и собственными державными мыслями, как и поучениями.
     И наступает момент, когда в романе  наместо живых  образов живых людей
появляются  целлулоидовые  раскрашенные куколки с  полой сердцевиной, почти
невесомые и уже совсем мертвые. Говорят они еще больше, чем вначале, но это
уже не их  голос, а голос  искусного  чревовещателя Горького,  оставшегося,
наконец,  полным  и  единственным победителем  на поле  этой необыкновенной
битвы.
     Один  он  говорит  и  невозбранно  утверждает, что  и  требовалось,  в
сущности,  с  самого начала.  Слились все  лица  и  характеры, столь  резко
очерченные на первых страницах, уже и не разберешь по речи,  кто мужчина, а
кто женщина, и для всех установлена одна  обязательная психология  — самого
Горького. Так хочу, так приказываю.
     Проник  в  печать недоуменный  вопрос,  —  по-видимому,  читательский:
неужели  Горький в  «Детстве» так хорошо запомнил все речи бабушки, деда  и
других? Приводит  как  подлинные. И  на  том основании,  что запомнить  так
нельзя, осудили художника как бы за  некоторую  ложь.  Это — недоразумение.
Конечно, запомнить нельзя, и никто не запоминает, и  Толстой не по памяти и
не по стенографической  записи воссоздавал рассказ своего Карла  Ивановича;
больше того: будь это действительно запомнено и записано,  оно  не имело бы
никакого  художественного значения.  И здесь Горький  —  особенно  в  речах
бабки, до конца сохранивший  некоторую самостоятельность, — действовал  как
истинный художник,  одаренный воображением памяти, а не подлинной, лишенной
творческой силы, ненужной памятью фактов.
     И  не  в этом худое, а  в том, что сам художник, неудержимо стремясь к
власти,  портит свое чудесное создание. И не в том  худое, что учит  миру и
любви — учить надо, а в том, что невнимательных и несогласных  бьет тяжелой
книжкой  по  голове...  Метод  неправильный  и  с  духом учения  не  вполне
согласный!