РОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА







     Это было в 92-м,  голодном году, между Сухумом  и  Очемчирами,  на  берегу 
реки Кодор, недалеко от моря - сквозь веселый шум светлых вод горной речки ясно 
слышен глухой плеск морских волн. 
     Осень.  В  белой пене Кодера кружились, мелькали желтые листья лавровишни, 
точно маленькие,  проворные лососи, я сидел на камнях над рекою  и  думал, что, 
наверное, чайки и бакланы тоже принимают листья  за  рыбу и - обманываются, вот 
почему они так обиженно кричат, там, направо, за деревьями, где плещет море. 
     Каштаны надо мною убраны  золотом, у ног  моих - много листьев, похожих на 
отсеченные ладони чьих-то рук.  Ветви граба на том берегу уже голые  и  висят в 
воздухе разорванной сетью; в ней, точно пойманный, прыгает желто-красный горный 
дятел-расудук, стучит черным носом по коре ствола,  выгоняя насекомых, а ловкие 
синицы и сизые поползни - гости с далекого севера - клюют их. 
     Слева  от  меня  по  вершинам гор тяжело нависли,  угрожая  дождем, дымные 
облака, от них ползут тени по зеленым скатам, где растет мертвое дерево самшит, 
а в дуплах старых буков и ляп можно найти "пьяный мед", который,  в  древности, 
едва  не  погубил солдат Помпея Великого  пьяной сладостью своей,  свалив с ног 
целый легион железных римлян; пчелы делают  его  из  цветов лавра  и  азалии, а 
"проходящие" люди  выбирают из дупла и едят, намазав на лаваш - тонкую  лепешку 
из пшеничной муки. 
     Этим  я  и  занимался,  сидя  в  камнях  под  каштанами, сильно искусанный 
сердитой  пчелой,  макал куски хлеба в котелок,  полный  меда,  и  ел,  любуясь 
ленивой игрою усталого солнца осени. 
     Осенью  на  Кавказе - точно  в  богатом соборе, который построили ве'ликие 
мудрецы - они же всегда и великие грешники,- построили,  чтобы скрыть от зорких 
глаз совести свое  прошлое,  необъятный  храм  из  золота,  бирюзы,  изумрудов, 
развесили по горам  лучшие  ковры, шитые шелками  у  тюркмен,  в  Самарканде, в 
Шемахе, ограбили весь мир и все - снесли сюда, на глаза солнца,  как  бы  желая 
сказать ему: 
     - Твое - от Твоих - Тебе. 
     ...Я вижу,  как  длиннобородые седые великаны, с огромными глазами веселых 
детей, спускаясь с гор, украшают землю, всюду щедро сея разноцветные сокровища, 
покрывают горные вершины толстыми пластами  серебра, а уступы их - живою тканью 
многообразных деревьев, и - безумно-красивым  становится  под  их  руками  этот 
кусок благодатной земли. 
     Превосходная   должность - быть   на   земле   человеком,  сколько  видишь 
чудесного, как мучительно  сладко  волнуется сердце  в  тихом  восхищении  пред 
красотою! 
     Ну да - порою бывает трудно, вся грудь  нальется жгучей ненавистью и тоска 
жадно сосет кровь сердца,  но  это - не навсегда дано, да ведь и солнцу, часто, 
очень  грустно  смотреть  на  людей: так много  потрудилось оно для них, а - не 
удались людишки... 
     Разумеется, есть  немало и хороших, но - их надобно починить или - лучше - 
переделать заново. 
     ...Над кустами, влево от меня, качаются темные  головы: в шуме волн моря и 
ропоте  реки  чуть  слышно  звучат  человечьи голоса - это "голодающие" идут на 
работу в Очемчиры из Сухума, где они строили шоссе. 
     Я знаю их - орловские, вместе работал с ними  и  вместе рассчитался вчера; 
ушел я раньше их, в ночь, чтобы встретить восход солнца на берегу моря. 
     Четверо  мужиков и скуластая баба, молодая, беременная, с огромным вздутым 
к носу животом, испуганно вытаращенными глазами синевато-серого цвета.  Я  вижу 
над   кустами  ее  голову  в  желтом  платке,  она  качается,   точно  цветущий 
подсолнечник  под  ветром. В Сухуме у нее помер муж - объелся фруктами. Я жил в 
бараке среди этих людей:  по  доброй русской привычке  они  толковали  о  своих 
несчастиях так много  и  громко, что, вероятно,  их  жалобные речи  было слышно 
верст на пять вокруг. 
     Это - скучные  люди,  раздавленные своим горем,  оно  сорвало их с родной, 
усталой, неродимой земли  и,  как  ветер  сухие листья осени, занесло сюда, где 
роскошь   незнакомой   природы - изумив - ослепила,  а  тяжкие   условия  труда 
окончательно пришибли  этих  людей. Они смотрели на все здесь, растерянно мигая 
выцветшими,   грустными  глазами,  жалко  улыбаясь  друг  другу,  тихо  говоря: 
     - А-яй... экая землища... 
     - Прямо - прет из нее. 
     - Н-да-а... а однако - камень ведь... 
     - Неудобная земля, надобно сказать...
     И  вспоминали о Кобыльем  ложке. Сухом гоне. Мокреньком - о родных местах, 
где каждая горсть земли была прахом их дедов и все памятно,  знакомо,  дорого - 
орошено их потом. 
     Была  там  с  ними еще одна баба - высокая,  прямая, плоская, как доска, с 
лошадиными челюстями и тусклым взглядом черных, точно угли, косых глаз. 
     Вечерами она, вместе  с  этой - в желтом платке,- уходила за барак и, сидя 
там на груде щебня, положив щеку на ладонь, склоня голову вбок, пела  высоким и 
сердитым голосом:

     За погостом...
             во зелены-их куста-ах -
     На песочку... 
             расстелю я белый плат... 
     Не дождусь ли... 
             дружка милого мово... 
     Придет милый... 
             поклонюся яй ему...

     Желтая обычно молчала, согнув  шею  и  разглядывая свой живот,  но  иногда 
вдруг, неожиданно, лениво и густо, мужицким сиповатым  голосом вступала в песню 
рыдающими словами: 

     Ой да милый... 
          ой, миленок дорогой... 
     Не судьба мне... 
          боле видетьси с табой... 

     В  черной душной темноте южной ночи эти плачевные голоса напоминали север, 
снежные пустыни, визг метели и отдаленный вой волков... 
     Потом косоглазая баба заболела  лихорадкой и ее снесли в город на носилках 
из брезента - она тряслась в них и мычала, словно продолжая петь  свою  песню о 
погосте  и  песочке.  ...Ныряя в воздухе, желтая голова  исчезла. Я кончил свой 
завтрак, закрыл листьями мед  в  котелке, завязал котомку и, не спеша, двинулся 
вослед ушедшим, постукивая кизиловой палкой о твердый грунт тропы. 
     Вот и я на узкой, серой полосе дороги, справа - качается густо-синее море; 
точно невидимые столяры  строгают его тысячами фуганков - белая стружка, шурша, 
бежит на берег, гонимая ветром, влажным, теплым и пахучим, как дыхание здоровой 
женщины.  Турецкая  фелюга, накренясь на левый борт, скользит  к  Сухуму, надув 
паруса,  как  важный сухумский инженер надувал свои толстые щеки - серьезнейший 
человек. Почему-то он говорил вместо тише - "чише" и "хыть" вместо хоть. 
     - Чише! Хыть ты и боек, но я тебя моментально в полицию... 
     Любил он отправлять  людей  в  полицию,  и  хорошо думать, что теперь его, 
наверное, уже давно, до костей обглодали червяки могилы. 
     ...Идти - легко,  точно  плывешь  в  воздухе. Приятные думы, пестро одетые 
воспоминания  ведут  в  памяти тихий хоровод; этот хоровод  в  душе - как белые 
гребни волн на море, они сверху, а там, в глубине - спокойно, там тихо  плавают 
светлые и гибкие надежды юности, как серебряные рыбы в морской глубине. 
     Дорогу тянет к морю, она, извиваясь, подползает ближе  к  песчаной полосе, 
куда  вбегают  волны,- кустам  тоже   хочется   заглянуть  в  лицо  волны,  они 
наклоняются через ленту дороги, точно кивая синему простору водной пустыни. 
     Ветер подул с гор - будет дождь. 
     ...Тихий стон в кустах - человечий стон, всегда  родственно  встряхивающий 
душу. 
     Раздвинув кусты, вижу - опираясь спиною  о  ствол ореха, сидит эта баба, в 
желтом  платке,  голова  опущена  на  плечо,  рот  безобразно  растянут,  глаза 
выкатились и безумны; она держит руки на огромном животе  и  так  неестественно 
страшно дышит,  что  весь  живот  судорожно  прыгает,  а  баба, придерживая его 
руками, глухо мычит, обнажив желтые волчьи зубы. 
     - Что - ударили? - спросил  я,  наклоняясь  к  ней,- она  сучит, как муха, 
голыми ногами в пепельной пыли и, болтая тяжелой головою, хрипит: 
     - Уди-и... бесстыжий... ух-ходи... 
     Я  понял,  в  чем  дело,- это  я  уже  видел однажды,- конечно, испугался, 
отпрыгнул,  а  баба  громко,  протяжно завыла,  из  глаз  ее,  готовых лопнуть, 
брызнули мутные слезы и потекли по багровому, натужно надутому лицу. 
     Это воротило  меня  к  ней,  я  сбросил на землю котомку, чайник, котелок, 
опрокинул ее спиною на землю и хотел согнуть ей ноги в коленях - она оттолкнула 
меня, ударив руками в лицо  и  грудь, повернулась  и,  точно  медведица,  рыча, 
хрипя, пошла на четвереньках дальше в кусты: 
     - Разбойник... дьявол... 
     Подломились руки, "она упала,  ткнулась  лицом  в  землю  и  снова завыла, 
судорожно вытягивая ноги. 
     В горячке возбуждения, быстро вспомнив все,  что  знал  по  этому  делу, я 
перевернул ее на спину, согнул ноги - у нее уже вышел околоплодный пузырь. 
     - Лежи, сейчас родишь... 
     Сбегал к морю, засучил рукава, вымыл руки, вернулся и - стал акушером. 
     Баба извивалась, как береста на огне, шлепала руками по земле вокруг  себя 
и, вырывая блеклую траву, все хотела запихать  ее  в  рот  себе, осыпала землею 
страшное, нечеловеческое лицо,  с  одичалыми, налитыми  кровью  глазами,  а  уж 
пузырь прорвался и прорезывалась головка,- я  должен был сдерживать судороги ее 
ног, помогать ребенку и следить, чтобы она не совала траву в свой перекошенный, 
мычащий рот... 
     Мы немножко ругали  друг  друга,  она - сквозь  зубы, я - тоже не  громко, 
она - от боли и, должно быть, от стыда, я - от смущения и мучительной жалости к 
ней... 
     - Х-хосподи,- хрипит она, синие  губы закушены и в пене, а из глаз, словно 
вдруг выцветших на солнце, вс® льются эти обильные слезы невыносимого страдания 
матери, и все тело ее ломается, разделяемое надвое. 
     - Ух-ходи ты, бес... 
     Слабыми,  вывихнутыми  руками  она  все  отталкивает меня,  я  убедительно
говорю:
     - Дуреха, роди, знай, скорее... 
     Мучительно  жалко ее, и кажется, что ее слезы брызнули в мои глаза, сердце 
сжато тоской, хочется кричать, и я кричу: 
     - Ну, скорей! 
     И вот - на  руках  у  меня человек - красный.  Хоть  и  сквозь слезы, но я 
вижу - он весь красный и уже недоволен миром, барахтается, буянит и густо орет, 
хотя  еще  связан  с  матерью. Глаза у него голубые,  нос  смешно  раздавлен на 
красном, смятом лице, губы шевелятся и тянут: 
     - Я-а... я-а... 
     Такой скользкий - того и гляди,  уплывет из рук моих,  я  стою на коленях, 
смотрю на него, хохочу-очень рад видеть  его! И - забыл, что надобно  делать...
     - Режь...- тихо  шепчет  мать,- глаза  у  нее  закрыты,  лицо  опало,  оно 
землисто, как у мертвой, а синие губы едва шевелятся: 
     - Ножиком... перережь... 
     Нож  у  меня  украли  в  бараке - я  перекусываю  пуповину,  ребенок  орет 
орловским басом, а мать - улыбается: я вижу, как удивительно расцветают,  горят 
ее  бездонные глаза  синим огнем - темная рука шарит  по  юбке,  ища  карман, и 
окровавленные, искусанные губы шелестят: 
     - Н-не... силушки... тесемочка кармани... перевязать пупочек... 
     Достал тесемку,  перевязал, она - улыбается все ярче; так хорошо  и  ярко, 
что я почти слепну от этой улыбки. 
     - Оправляйся, а я пойду, вымою его... Она беспокойно бормочет: 
     - Мотри - тихонечко...  мотри  же...  Этот  красный  человечище  вовсе  не
требует  осторожности: он сжал кулак и орет, орет,  словно вызывая  на  драку с 
ним: 
     - Я-а... я-а... 
     - Ты, ты!  Утверждайся,  брат, крепче,  а  то  ближние  немедленно  голову 
оторвут... 
     Особенно серьезно  и  громко крикнул он,  когда его впервые  обдало пенной 
волной моря, весело хлестнувшей обоих нас;  потом,  когда  я  стал  нашлепывать 
грудь и спинку  ему,  он  зажмурил глаза, забился  и  завизжал  пронзительно, а 
волны, одна за другою, вс® обливали его. 
     - Шуми, орловский! Кричи во весь дух... 
     Когда мы с ним воротились к матери, она лежала, снова закрыв глаза,  кусая 
губы, в схватках,  извергавших  послед, но, несмотря  на  это,  сквозь  стоны и 
вздохи, я слышал ее умирающий шепот: 
     - Дай... дай его... 
     - Подождет. 
     - Дай-ко... 
     И дрожащими,  неверными руками расстегивала кофту  на  груди.  Я  помог ей 
освободить грудь, заготовленную природой на двадцать человек детей,  приложил к 
теплому ее телу буйного орловца, он сразу все понял и замолчал. 
     - Пресвятая,  пречистая,- вздрагивая,   вздыхала   мать   и   перекатывала 
растрепанную голову по котомке с боку на бок. 
     И  вдруг,  тихо  крикнув,  умолкла,  потом  снова открылись  эти  донельзя 
прекрасные глаза - святые глаза  родительницы, синие, они смотрят в синее небо, 
в них горит и тает благодарная, радостная улыбка;  подняв  тяжелую  руку,  мать 
медленно крестит себя и ребенка... 
     - Слава те, пречистая  матерь  божия... ох... слава тебе... Глаза  угасли, 
провалились, она долго молчит, едва дыша, и вдруг деловито, отвердевшим голосом 
сказала: 
     - Развяжи, паренек, котомку мою... 
     Развязали, она взглянула  на  меня  пристально, слабенько усмехнулась, как 
будто - чуть заметно - румянец блеснул на опавших щеках и потном лбу. 
     - Отойди-ка... 
     - Ты очень-то не возись... 
     - Ну, ну... отойди... 
     Отошел недалеко в кусты. Сердце как будто устало,  а  в  груди  тихо  поют 
какие-то славные  птицы, и это - вместе с немолчным  плеском моря - так хорошо, 
что можно бы слушать год... 
     Где-то  недалеко  журчит  ручей - точно  девушка  рассказывает   подруге о 
возлюбленном своем... 
     Над кустами поднялась голова в желтом платке, уже повязанном, как надобно. 
     - Эй, эй, это ты, брат, рано завозилась! 
     Придерживаясь рукою за ветку кустарника,  она  сидела, точно  выпитая, без 
кровинки  в  сером лице, с огромными синими озерами на месте глаз,  и  умиленно 
шептала: 
     - Гляди - как спит... 
     Спал он хорошо, но, на мой взгляд, ничем не лучше других детей,  а  если и 
была разница, так она падала на обстановку:  он  лежал  на  куче ярких  осенних 
листьев, под кустом,- какие не растут в Орловской губернии. 
     - Ты бы, мать, легла... 
     - Не-е,- сказала  она,  покачивая  головою   на   развинченной   шее,- мне 
прибираться надобно да идти в энти самые... 
     - В Очемчиры? 
     - Во-от! Наши-те, поди, сколько верст ушагали... 
     - Да разве ты можешь идти? 
     - А богородица-то? Пособит... 
     Ну, уж если она вместе с богородицей,- надо молчать! 
     Она смотрит  под  куст  на  маленькое, недовольно надутое лицо, изливая из 
глаз теплые лучи ласкового  света, облизывает губы  и  медленным движением руки 
поглаживает грудь. 
     Я развожу костер, прилаживаю камни, чтобы поставить чайник. 
     - Сейчас я тебя, мать, чаем угощу... 
     - О? Напои-ка... ссохлось все в грудях-то у меня... 
     - Что ж это земляки бросили тебя? 
     - Они не бросили - зачем! Я сама отстала, а они - выпимши, ну... и хорошо, 
а то как бы я распросталась при них-то... 
     Взглянув на меня, она закрыла лицо локтем, потом, сплюнув кровью, стыдливо 
усмехнулась. 
     - Первый у тебя? 
     - Первенькой. А ты - кто? 
     - Вроде как бы человек... 
     - Конешно, человек! Женатый? 
     - Не удостоился... 
     - Врешь? 
     - Зачем? 
     Она опустила глаза, подумала: 
     - А как же ты бабьи дела знаешь? Теперь - совру. И я сказал: 
     - Учился этому. Студент - слыхала? 
     - А как же! У нас у попа сын старшой студент тоже, на попа учится... 
- Вот и я из эдаких. Ну, пойду за водой...  Женщина  наклонила голову  к  сыну, 
прислушалась - дышит ли? - потом поглядела в сторону моря. 
     - Помыться бы мне,  а  вода - незнакомая...  Что это за вода?  И  солена и 
горька... 
     - Вот ты ею и помойся - здоровая вода! 
     - Ой? 
     - Верно. И теплей, чем в ручье, а ручьи здесь - как лед... 
     - Тебе - знать... 
     Дремля, свесив голову на грудь, шагом проехал абхазец;  маленькая лошадка, 
вся из сухожилий, прядая ушами,  покосилась  на  нас  круглым  черным  глазом - 
фыркнула, всадник сторожко взметнул башкой,  в  мохнатой  меховой  шапке,  тоже 
взглянул в нашу сторону и снова опустил голову. 
     - Эки люди здесь несуразные да страховидные,- тихо сказала орловка. 
     Я ушел. По камням прыгает,  поет струя светлой и живой, как ртуть, воды, в 
ней весело кувыркаются осенние листья - чудесно! Вымыл руки, лицо, набрал  воды 
полный чайник, иду  и  вижу  сквозь  кусты - женщина,  беспокойно  оглядываясь, 
ползает на коленях по земле, по камням. 
     - Чего тебе? 
     Испугалась, посерела и прячет что-то под себя, я - догадался. 
     - Дай мне, я зарою... 
     - Ой, родимый! Как же? В предбаннике надо бы, под полом... 
     - Скоро ли здесь баню выстроят, подумай! 
     - Шутишь ты, а я - боюсь! Вдруг зверь съест... а ведь место  надобно земле 
отдать... 
     Отвернулась в сторону и, подавая мне сырой, тяжелый узелок, тихо, стыдливо 
попросила: 
     - Уж ты - получше как, поглубже, Христа ради... жалеючи  сыночка мово,  уж 
сделай поверней... 
     ...Когда я воротился, то увидал, что она идет,  шатаясь  и  вытянув вперед 
руку, от моря, юбка ее по пояс мокра,  а  лицо  зарумянилось немножко  и  точно 
светится изнутри. Помог ей дойти до костра, удивленно думая: 
     "Эка силища звериная!" 
     Потом пили чай с медом, и она тихонько спрашивала меня: 
     - Бросил ученье-то? 
     - Бросил. 
     - Пропился, что ли? 
     - Окончательно пропился, мать!
     - Экой  ты  какой! А ведь я те помню,  в  Сухуме  приметила,  когда  ты  с 
начальником из-за харчей  ругался; так тогда  и  подумалося  мне - видно,  мол, 
пропойца, бесстрашный такой... 
     И, вкусно  облизывая языком мед на вспухших  губах,  все  косилась  синими 
глазами под куст, где спокойно спал новейший орловец. 
     - Как-то он поживет? - вздохнув, сказала  она, - оглядывая меня.- Помог ты 
мне - спасибо... а хорошо ли это для него, и - не знаю уж... 
     Напилась чаю, поела, перекрестилась,  и,  пока  я  собирал свое хозяйство, 
она,  сонно  покачиваясь,  дремала,  думала  о  чем-то,  глядя  в  землю  снова 
выцветшими глазами. Потом стала подниматься. 
     - Неужто - идешь? 
     - Иду. 
     - Ой, мать, гляди! 
     - А- богородица-то?.. Дай-ко мне его! 
     - Я его понесу... 
     Поспорили, она уступила, и - пошли, плечо в плечо друг с другом. 
     - Кабы мне не трюхнуться,- сказала она,  виновато  усмехаясь,  и  положила 
руку на плечо мое. 
     Новый житель земли русской, человек  неизвестной судьбы, лежа  на  руках у 
меня, солидно сопел. Плескалось и шуршало море, все в белых  кружевах  стружек; 
шептались кусты, сияло солнце, перейдя за полдень. 
     Шли - тихонько, иногда  мать  останавливалась, глубоко вздыхая, вскидывала 
голову  вверх,  оглядывалась  по  сторонам,  на  море,  на  лес и горы, и потом 
заглядывала в лицо сына - глаза ее, насквозь промытые слезами страданий,  снова 
были изумительно ясны, снова цвели и горели синим огнем неисчерпаемой любви. 
     Однажды, остановясь, она сказала: 
     - Господи,  боженька!  Хорошо-то  как,  хорошо! И так бы все - шла, все бы
шла,  до  самого  aж  до  краю  света,  а  он бы,  сынок,- рос да все бы рос на 
приволье, коло матерней груди, родимушка моя... 
     ...Море шумит, шумит...