Романтик







     Жил-был  Фома Вараксин,  столяр,  двадцати пяти  лет,  человек  весьма
нелепый: череп у него - большой,  с висков - сжат, а  к затылку  - удлинён;
тяжёлый  затылок  оттягивал  стриженую  голову  назад,  Фома ходил по земле
вздёрнув  широкий  нос  вверх  -  издали  казалось, что он  хочет заносчиво
крикнуть кому-то:
     «Ну-ка, тронь, попробуй!»
     Но  при первом  же взгляде на его  расплывчатое лицо  с большим ртом и
глазами  неопределённого  цвета  становилось  ясно,  что  это  идёт  парень
добродушный и как бы радостно смущённый чем-то.
     Его товарищ Алексей Сомов, тоже столяр, сказал однажды Фоме:
     - Экая у тебя рожа пустынная! Хоть бы ты себе  брови наклеил, а то  на
всей филёнке только нос торчит, да и тот скверно вырезан!
     - Действительно, -  согласился  Фома, пощупав  пальцем верхнюю губу, -
красоты лица не  хватает  несколько  мне, ну - зато Поля  говорила, глаза у
меня хороши!
     - Не верь: это она для того, чтобы ты ей лишнюю бутылку пива поставил.
     Алексей был моложе Фомы на два года, но - пять месяцев сидел в тюрьме,
много прочитал  разных книг, и  когда не хотел,  не мог или  ленился понять
товарища, то говорил ему:
     - Это буржуазный предрассудок. Утопия. Надо знать историю культуры. Ты
классовых противоречий не понимаешь.
     Он ввёл  Фому  в  кружок,  где  маленький,  остроносый  товарищ  Марк,
размахивая  руками, похожими  на птичьи  лапки, скороговоркой рассказывал о
рабочем движении на Западе,  - Фоме сразу понравились эти рассказы, и после
нескольких  чтений   он,  прижимая  руку,  пропитанную   лаком,  ко  груди,
разливался:
     - Это я понимаю, Алёша! Это действительно! Существует...
     Сухой,  ехидный Сомов,  прищурив  зеленоватые глаза  и  поджимая губы,
спрашивал:
     - Что - существует?
     - Это  самое влечение к соединению человеков - это есть!  Примерно  я:
мне всё  равно  – крестный ход, пожар,  гулянье  - вообще  ежели  где народ
собрался, то меня туда нестерпимо тянет! Народ! Вот тоже церковь - почему я
в церковь люблю ходить? Собрание душ потому что!
     - Это  пройдёт  с тобой! - пообещал  Алексей,  усмехаясь. -  Когда  ты
усвоишь идею...
     Фома ударил себя в грудь кулаком, радостно воскликнув:
     Я её усвоил! Вот она, тут! Её-то я прежде всего и схватил.  Теперь она
для меня как божья матерь всех скорбящих радость...
     - Поехал!
     - Нет,  погоди: приидите ко мне все труждающиеся и обременённые - так?
Она?
     - Да ведь это, чудак ты, евангелие!
     -  Ничего не  значит! Она, я так понимаю, везде одна и  та же. Виды  -
разные, рисунок – разный, а образ один! Матерь любви она! Верно?
     Когда Алексей сердился, его верхняя губа поднималась вверх, острый нос
вздрагивал,  и  зелёные  зрачки округлялись, точно  у птицы. Сухим голосом,
который на  верхних нотах странно  трещал, и  какими-то  щёлкающими словами
Алексей подробно и  внушительно убеждал товарища, что он  -  утопист, что в
нём спит классовое сознание  и, можно думать, не проснется оно никогда, ибо
Фома  воспитывался в доме священника, где мать  его  служила кухаркой и где
ему отравили душу буржуазными предрассудками и суевериями.
     -  Алёш!  - убедительно  восклицал  Фома.  -  Ей-богу -  нисколько  не
отравили! Совсем наоборот! Маленький, я даже, например, не ходил в церковь.
Господи -  ну разве  стану я тебе  врать? Это уж потом вот,  когда я  начал
читать  и вообще  -  ну,  потянуло  меня к  людям!  Тут –  не  церковь,  а,
понимаешь, спайка душ! Идея тут! О чём разговор идёт? Братцы - постыдитесь,
разве можно так жить? Разве вы зверьё? Внушение любви и совести, Алёша, вот
главное, как я понимаю! Верно?
     - Нет, это не верно! - Алексей, сердясь, всё больше кипел, на скулах у
него  являлись багровые пятна, и Фоме часто казалось,  что  он  щёлкает его
словами по носу, точно картами при игре в носки.
     Фома смущённо молчал, потирая голову, порою виноватым голосом старался
успокоить товарища:
     -  Я ведь, Алёша, понимаю! Конечно  - борьба! Само собой разумеется, -
тут уж – держись!
     Но, сбиваясь с тона, вдруг сам начинал убедительно доказывать:
     -  Я  ведь, видишь  ли, только насчёт  человека:  человек вообще - что
такое? Разве я – долото? Ведь ежели, скажем, тобой долбить начнут, так ведь
по тебе молотком стукают, - вот я  насчёт чего!  Человек - не инструмент, -
верно?  И  опять   же:   конечно  -  борьба!   Что  там  говорить!   Но   -
апостольское-то, идея-то, которая всеобщая... всемирное примирение... чтобы
на земле - мир и в человецех...
     Иногда Алексей,  замолчав,  долго  смотрел  на  товарища  презрительно
вытаращенными глазами и наконец говорил, точно уши обрубая Фоме:
     - Нет, ты глуп! Путаная у тебя башка, - навсегда это!
     Иногда же угрожал ему, холодно и внушительно:
     - Вот погоди, - скоро начнём читать историю культуры - увидишь!
     Фома - сокращался:  непонятные слова всегда  несколько  угнетали  его,
возбуждая почтение к людям, которые говорили их, и вызывая странные образы.
Утопия рисовалась ему кочковатым болотом, всё  оно покрыто чахлой зарослью,
и по зябким кочкам идёт, простирая  руки вдаль, женщина с лицом богородицы,
вся  в  белом  и, как всегда,  облечённая великой  грустью  матери,  - идёт
безмолвно,  с  тихими  слезами  на  глазах.  Он  не  однажды  слышал  слова
«религиозный  культ»,   и   культура   представлялась   ему   торжественным
богослужением, подобным пасхальной заутрене. Постепенно ему стало казаться,
что эта мудрая наука может развязать все узлы запутанных вопросов, привести
в порядок все мысли,  облить  всю пестроту  красок  жизни  одним  ровным  и
горячим светом. Говорил он много, восторженно захлёбываясь словами и всегда
глядя прямо в лицо собеседника мутным и точно пьяным взглядом. Каждая новая
мысль, входившая  в  его сознание, вызывала у Фомы быстрый  поток слов - он
махал руками, негромко и радостно восклицая:
     - Замечательно! Вот именно! Очень просто!
     Сначала  товарищи  по кружку и  мастерской слушали его  внимательно, с
любопытством,  но  скоро  догадались, что Фома просто  - болтун, а  мрачный
слесарь Егор Кашин не однажды советовал ему:
     - Отрежь ты себе половину языка, пустозвон!
     Но это  не  охлаждало  Вараксина -  он смотрел на  всех  дружелюбно  и
неугомонно журчал, как весенний ручей.
     Когда он  пришёл на  первое чтение  по истории  культуры и увидал, что
читать будет маленькая, пухлая, голубоглазая барышня, гладко причёсанная, с
толстой  косой, - он почувствовал печальное недоумение и всё время старался
не смотреть на барышню.
     Но  всё-таки  видел, что  она конфузится, безуспешно стараясь  придать
детскому лицу  серьёзное выражение, говорит торопливо, несвязно, а когда её
спросят  о чём-нибудь - лицо её вспыхивает  ярким румянцем,  и глаза часто,
растерянно  мигают.  Беленькая  и чистая,  она  возбуждала  в  нём  чувство
жалости.
     «Видно  -  первый  раз»,  - думал Фома, пристально  разглядывая тёмную
сырую стену над её головой. Его удивляло, что она говорит о молниях, тучах,
закате солнца, о богатырях  сказок,  греческих богах, - он  не мог  уловить
никакой связи во всём этом и, идя домой с Алексеем, жаловался ему:
     - Это,  Алёша,  не  вышло!  Тут  бы  на  такой предмет  совсем другого
человека  надо поставить,  солидного,  даже -  с сединой эдак бы... и голос
густой... чтобы как двенадцать евангелиев читалось это!
     Сомов тоже был недоволен и ворчал, сердито посапывая носом:
     -  Назначили... лягушонка какого-то! Очень мне нужно знать, кто  такое
Змей  Горыныч... Нам очень хорошо известно, кто  он, - ты расскажи, как его
побороть...
     - Лучше бы она уж прямо по этой толстенькой книжке катала! -  сожалея,
говорил Фома,  но, скоро  забыв  о неудаче,  он продолжал  в  обычном  тоне
благодушных  мечтаний:  -  А  хорошо, брат Алёша,  что  вот приходит в нашу
грубую компанию эдакая маленькая  личность,  и –  как  замечательно это!  -
пожалуйте, вот, что я  знаю,  не  угодно  ли послушать! О-очень хорошо! Так
примыкая друг ко другу и...
     - Повёз ерунду! - сурово остановил его Алексей.
     -  Почему же  -  ерунда? - настаивал Фома мягко  и  ласково. - Вот, ты
говоришь  - класс, а какой она, примерно, класс? Просто добренькая барышня.
Совестно ей жить в окружении людей, нам подобных, и вот...
     -  Когда из тебя  вся эта патока  вытечет? - возмутился Сомов. - Какая
там  совесть? Необходимость  - вот тебе совесть! Будь у  них другое  место,
куда идти, - они пойдут где легче, а не к нам, не мечтай!
     Фома посмотрел вдоль улицы на огненные чётки фонарей и спросил:
     - Так они - поневоле, думаешь?
     - Ну конечно...
     - Н-да? - сказал Вараксин, дёрнув головой  вверх. -  Н-не  верится мне
однако!
     - Почему?
     -  Что хорошего  - поневоле  жить?  Если я - краснодеревец  и к работе
своей привык  – мне  плотничная  работа просто  даже обидна, - верно? А они
вроде как бы брёвна тешут...
     Алексей плюнул, сказав:
     - И пускай потешут...
     На  втором чтении Фоме показалось,  что в словах барышни  поблёскивают
какие-то интересные мысли, трогающие  его сердце, и, когда она  кончила, он
попросил её:
     -  Товарищ Лиза  - одолжите мне  эту вашу книжку до следующего раза, -
можно?
     - Пожалуйста, - сказала она и, видимо, чему-то очень обрадовалась.
     Потом Фома шёл в город рядом с нею и всё остерегался, как бы не задеть
её локтем. Поднимались в гору, с обеих сторон улицы на них смотрели тёмными
окнами  маленькие домишки  городской окраины.  Вверху  улицы горел  фонарь,
вокруг  него  дрожало мутно-жёлтое  пятно, сырая  темнота осенней ночи была
полна запахами гниющего дерева и помоев.
     Фома, покашливая и стараясь выражаться изысканно, спрашивал Лизу:
     -  Значит, я могу верить, что в  древние времена человечество говорило
одним языком, - так?
     - Да, арийцы, - звучал ему в ответ тихий голос.
     - И - уже доказано это?
     - Точно доказано.
     - Чудесно! Это - замечательно! Так что все  теперь разрозненные народы
находились в сослужении единству жизни, стало  быть,  и в древности имелась
одна общая всем идея - да-а...
     Но  слова  у  него  туго складывались, и думал он не о древности,  а о
маленькой барышне, которая торопливо шла в гору на  полшага впереди него  и
немножко левее.  Сжатая  тьмой,  она казалась ещё  меньше, чем  была,  Фома
заметил, что каждый  раз, подходя к освещённому окну, она, наклонив голову,
старалась поскорее ускользнуть из полосы света.
     «Замечательно!   -  думал   он,  не  переставая   говорить  и   словно
раздваиваясь. – Такая маленькая личность, без страха, в кругу  чужих людей,
ночью, в отдалённом от жизни месте... чудесно!»
     Чтобы  не  размахивать  руками,  он  сунул  их  в  карманы,  это  было
непривычно ему и связывало его.
     - Вы пьяных не боитесь? - спросил он.
     Тихо и живо она ответила:
     - Ах нет, очень боюсь! Здесь их так много...
     -  Да, -  сказал Фома,  вздохнув,  - пьют весьма безутешно!  Главное -
жизнь  требует наполнения, а -  нечем! То есть жизнь - в смысле души.  Вино
же, как известно, способствует фантазии. Тоже нельзя строго осуждать: разве
человек причина тому, что приходится поддерживать жизнь фантазиями?
     - Я  не осуждаю! -  воскликнула Лиза, замедляя шаг.  - Я - понимаю. Вы
очень верно сказали, ужасно верно!
     Это  обрадовало  Фому  -  он не  помнил случая,  когда  бы  кто-нибудь
соглашался с ним. И, вынув руки из кармана, похлопывая ладонью по книге  за
пазухой, он снова начал, доверчиво и убедительно:
     - Если бы, видите  ли,  книги были доступнее, поверьте - другое  дело!
Собственно говоря -  бояться  людей не следует, уверяю вас, они заслуживают
полного внимания и сожаления – в своей  пустой жизни. Дело в том, что всего
-  очень  мало,  как  вы знаете, и  от этого  все злы.  Никаких утешений не
имеется, у всякого одна подруга -  голая  судьба со страшным лицом нищеты и
порока, как  сказано  в стихах поэта. И,  конечно,  когда подобные вам люди
сойдут с  вершины  в  большом количестве, - то  обязательно это принесёт  в
жизнь содержание, достойное человека...
     Лиза пошла ещё тише, поддерживая одной рукой  юбку, другой она провела
по лицу и сказала, вздохнув:
     - Да, да, это правда!
     - Фёдор Григорьич, - продолжал Фома, прерывая её,  - сын священника, у
которого жила  моя  матушка,  - очень хороший  человек моя  матушка! но уже
скончалась, - Федор Григорьич, который теперь даже скоро профессором будет,
говорил  бывало, оспаривая своего папашу: жить - это знать! И очень просто!
Если я  живу, не зная, кто я, где и зачем собственно, - какая же тут жизнь?
Просто  долголетнее одичание в эксплоатации разных тёмных сил, исходящих от
человека, и предрассудков, им же сотворённых, - верно?
     -  Жить - это знать!  - повторила Лиза. -  Вот  именно, товарищ,  - вы
замечательно широко понимаете...
     Фома не помнил, что он ещё говорил,  но он первый раз в жизни  говорил
так много, смело  и  горячо.  Они расстались  у ворот большого  дома  в два
этажа, с  колоннами по  фасаду, и Лиза,  встряхивая  его  руку, убедительно
просила его:
     - В  четверг и  понедельник - помните! От семи часов  вечера - я дома,
буду ждать до девяти, - хорошо?
     -  С  величайшим  удовольствием! - восклицал Фома, притопывая  ногой о
тротуар. – Очень благодарен! Чудесно!
     Всю ночь вплоть до  утра он ходил по улицам,  вскинув  голову  вверх и
мысленно  слагая  горячие, призывные  речи  о необходимости помочь словом и
делом  тем людям, которые ещё не понимают  тождества понятия жить и  знать.
Ему было  очень хорошо: серое небо осени как бы разверзлось перед ним, и из
глубокой синей пропасти, точно звёзды, падали такие славные, звучные слова,
сами собою  слагаясь  в светлые  ряды добрых и любовных мыслей о  жизни,  о
людях,  и  эти  мысли  поражали  самого Фому  своей  непобедимой простотой,
правдой, силой.
     В  четверг  он  сидел  в  комнатке  Лизы,  ничего  не  замечая,  кроме
напряжённого взгляда  голубых  глаз,  которые, он видел,  хотят  понять его
речи, - смотрел в их глубину и говорил:
     -  Стало быть, фигурно можно сказать, что идея  эта о победе света над
тьмою небесного происхождения?
     - Да, если хотите, но - всё-таки - зачем же вам небесное?
     -  Красивейше  как-то  получается!  Значит -  коренная идея -  солнце,
которое даёт всему  силу  жизни! Это замечательно  и  вполне верно: я вчера
ходил за город - на Ярило, знаете,  - глядеть закат! Вполне просто и  легко
вообразить всё, как описано: змей, мечи, борьба и одоление тьмы,  а потом -
восход в торжественном сиянии! Восхода, собственно,  не  было, а был дождь,
но это  ничего не значит.  Я  много раз  раньше видал восход  и обязательно
посмотрю в ясную погоду. Непременно!
     Оглянулся  вокруг, и ему понравилась чистая уютная  комнатка  с  белой
постелью  в  углу, целомудренно  прикрытой  мягкой  завесой мрака. На столе
перед Фомой лежало много книг, они  косо стояли на полке, по  стенам висели
знакомые ему фотографии  писателей  и  учёных  людей с  длинными волосами и
мрачными лицами. Потирая ладони, покрытые мозолями, пропитанные лаком, Фома
тихонько смеялся и рассказывал:
     -  Замечательно,  товарищ,  сижу  я, свеся  ноги,  на обрыве, подходит
собака, такая, знаете, нищему подобная,  в  грязи,  в репьях, седые усы  на
морде. Голодная, старая, неприютная. Подходит, села рядом и - тоже смотрит:
там это пылает красное,  жёлтое,  сизые такие фигуры складываются, лучи  их
рушат, зажигают, реки  текут золотые, - а  мы, человек и собака, - смотрим,
знаете. Собственно говоря,  товарищ, ведь  достоверно не узнано, что  такое
собака, например, и какое у неё отношение к солнцу? Может, и она тоже, - я,
конечно, не знаю, - это так,  фантазия, но -  почему же собаке не  понимать
значения солнца, если она чувствует тепло и холод и может  смотреть в небо?
Свинья  - это,  конечно, другое дело! Я, знаете,  даже  пошутил: понимаешь,
говорю,  кто  истинный творец  жизни,  а?  Посмотрела  она на меня косо и -
отодвинулась... Все на земле очень недоверчивы и осторожны друг с другом...
так печально это, если  подумать! Конечно, глупо, может  быть,  но когда  я
прочитал эти  две главы, то  - вдруг, знаете, как будто теперь лишь впервые
понял - солнце! Солнце – это удивительно просто!
     - Вы две главы прочли? - услышал Фома.
     Вопрос показался ему строгим.
     - Только две, - ответил он  и зачем-то пощупал стул, на котором сидел,
-  у  нас,  знаете,  много  работы  срочной,  купец Хлобыстяев  дочь  замуж
собирается  выдавать  -  берут  зятя  в  дом  -  и мы  чиним ему  столовую,
Хлобыстяеву. Превосходная мебель куплена им, чудесной,  старинной работы, -
дуб морёный, знаете...
     Он видел, что голубые глаза девушки утомлённо прикрылись; и это тотчас
же связало ему язык, наполнило его смущением. Не без усилия над собою, Фома
продолжал, конфузливо улыбаясь:
     - Может быть, я много болтаю лишнего - вы уж простите это мне!
     Барышня торопливо воскликнула:
     -  Ах, что вы! Вы  говорите так интересно. Я ведь только принялась  за
работу,  мне  очень важно  знать  психику  людей, которые...  людей  вашего
класса.
     Фома снова расцвёл, ободрился и, взмахивая руками, запел, как птица на
восходе солнца:
     - Позвольте мне сказать, что мне подобные люди - вроде маленьких детей
и - пугливы, знаете! Между собой,  например, мы, ремесленники, мало говорим
по душе. А каждому всё-таки хочется что-нибудь сказать о себе, - потому что
-  человек,  знаете,  он  очень  мало обласкан и...  если вспомнить, что  у
каждого была мать... и есть привычка к ласке, то... получается очень плохо!
     Он вместе со стулом подвинулся к маленькой хозяйке - что-то затрещало,
упала на пол толстая книга.
     -  Извините,  - сказал Фома, - у вас тесновато!  -  И,  понизив голос,
таинственно продолжал: - Я хочу вам сказать, что это замечательно верно: не
добро человеку жить едину! Конечно, единство интересов всех рабочих - это я
понимаю очень хорошо,  да ведь интересы не всё ещё, за ними ещё в душе-то -
сколько лежит!  Человеку обязательно хочется выговорить свою душу, показать
её  в полном, праздничном  облачении,  всю,  во  весь рост...  человек же –
молодое существо, как вы знаете! Не годами, конечно, а всей  жизнью - давно
ли живём?  Верно? И вдруг  - никто ничего не хочет слушать, и - одиночество
души...  немота  и смерть мыслям!  Я  против этого возражаю: единение людей
обязательно - так? Единство интересов хорошо-с... а откуда же одиночество и
нестерпимая тоска, подчас? Вот...
     -  Не совсем понимаю, о чём вы говорите, - сказала Лиза, и снова голос
её прозвучал строго, учительски.
     Фома посмотрел  на  неё  улыбаясь, она,  нахмурив брови,  ответила ему
взглядом  очень пристальным, снова  охладившим  его возбуждение.  Приподняв
плечи,  перекинула  косу на  грудь  и быстро шевелила пальцами,  выплетая и
вплетая чёрную ленточку, говоря неестественно густо:
     - Это несколько странно слышать! Признавая единство интересов...
     - Дело в том, видите ли, - возражал Фома, - что ежели один луч -  тут,
другой - там, то не будет тепла... необходимо  слияние всех лучей  воедино,
так?
     - Ну да, но что же вы называете лучом?..
     - Душа моя и ваша, вот - лучи солнца, фигурно говоря...
     Когда   Фома  уходил,  ему  показалось,  что  Лиза  смотрела  на  него
подозрительно,  стараясь держаться в стороне, и когда он, прощаясь, сжал её
руку, она сильно потянула её к себе.
     И снова  он почти всю ночь ходил по  пустынным  улицам сонного города,
будя дремавших у ворот сторожей и возбуждая внимание городовых.
     Вспоминал  свои  речи  и   недовольно  морщился,  видя,   что  говорил
запутанно, не о том, что хотел сказать, и не так, как хотелось.
     «Вот история!  - думалось ему. - Когда я шёл  к  ней - всё так складно
лежало в голове. В следующий раз - уж и я подготовлюсь...»
     И  остановился,  вспомнив,  что Лиза  не сказала  ему, когда ещё можно
придти к ней.
     «Забыла! Очень я говорил много!»
     А  потом он опять  провожал её по ночам до дома и всю дорогу осыпал её
своими  восторженными  речами,  рассказывал,  незаметно для  себя,  секреты
проснувшейся  души, не замечая, что она слушает  его молча, отвечает на его
вопросы односложно и -  уже  не приглашает его  к  себе, в маленькую тёплую
комнатку.
     - А ведь вы -  романтик!  -  воскликнула она  как-то раз  с  чувством,
подобным сожалению, и, глядя в лицо ему, неодобрительно покачала головой.
     Фому  сконфузило слово,  напоминавшее о  романах и любви,  он тихонько
засмеялся, а Лиза продолжала:
     - Как это странно! Вообще - я, конечно, понимаю романтизм, но...
     Она говорила долго и поучительно, а Фома не понял её слов.
     И  постепенно для него стало необходимостью  видеть  Лизу  -  её глаза
возбуждали в  нём приятное  опьянение и, подсказывая  новые слова, зажигали
какие-то  пылкие, особенные  мысли.  Видя  её,  окружённую  тесным  кольцом
рабочих,  внимательно и  вдумчиво слушающих  негромкий,  убеждающий  голос,
видя, как  в  полутьме  комнаты мелькают, точно маленькие голуби, её  белые
руки,  двигаются тёмные  брови над голубыми глазами  и непрерывно дрожат  -
цветут – розовые губы, Фома думал:
     «Идея! Всем скорбящим радость...»
     И  ему представлялся ручей  свежей воды, говорливо сбегающий с горы  в
долину, измученную засухой, - в долину, где стоят деревья, окутанные пылью,
уныло опустив тяжёлые,  завядшие листья, -  а живой  ручей пробивается к их
корням.
     Вспоминалась славная сказка о девочке, заплутавшейся в лесу, - вот она
забрела в пещеру карликов и доверчиво сидит среди них, полная желания добра
всему живому.
     Иногда Лиза, возбуждённая тем, о чём говорила, волнуясь, заикалась, не
находя слов, и глаза её тревожно бегали по лицам людей, - в эти минуты Фома
напрягался,  сдерживая   дыхание,   ему   хотелось  подкинуть,   подсказать
недостающие слова, и  - это было почти мучительно для него - он  даже потел
от напряжения.
     -  Алёша!  -  говорил  он  Сомову,  размахивая  руками.  -  Какая  это
замечательная вещь, когда  вот так приходит  к людям чистый человек - почти
дитя ведь, а? - и говорит: «Позвольте, всё это не так,  всё неверно, от вас
скрыто  главное  - идея объединения  мира скрыта!» Чудесно!  Положительно -
сказка, а?
     Алексей искоса смотрел па него и говорил насмешливо и едко:
     - Смотри - растаешь, грязь будет!
     - Ты полно, чудак! Ведь ты же и сам, ведь ты веришь, чувствуешь...
     Сомов кривил губы и, словно отталкивая товарища, сердито поучал его:
     - Ты бы  слушал  -  больше,  а болтал  -  меньше.  Да  не пускался  бы
объяснять людям  то, чего не понимаешь. Гляди - на  тебя  не очень  ласково
смотрят: мешаешь ты разговором своим...
     - Мешаю? - удивлялся Фома Вараксин.
     Однажды у  него  заболел  зуб,  он  усердно старался остановить  боль,
засовывая  в дупло  вату, смоченную  спиртовым лаком, купил даже  креозота,
который считал вредным, но боль не поддалась, и он не мог пойти на чтение.
     Поздно  вечером  Сомов,  хмурый,  недовольный,  пришёл  в  мастерскую,
отозвал Фому в угол и строго спросил:
     - Ты о чём третьего дня говорил с Лизой?
     - Я? Так, обо всём, а что?
     Алексей, искривив губы,  искоса посмотрел на него и, затянувшись дымом
папиросы, опять спросил:
     - На одиночество жаловался, что ли?
     - Жаловался? Нисколько! Это просто вообще, к слову...
     - Ты бы считал слова-то!
     - Ты провожал её?
     - Ну да!
     -  Что же она  про меня говорила? - спросил  Фома,  поглаживая опухшую
щёку.
     - То же, что и я говорю: башка у тебя путаная...
     - Нет, в самом деле?
     Рассматривая дымящийся конец папиросы, Сомов насмешливо сказал:
     - Уж поверь! Так и сказала.
     - Это ничего! - воскликнул Фома, и ему показалось, что даже зуб меньше
болит. - Я ей докажу...
     - Вот что,  - сказал Алексей, усмехаясь и расшвыривая ногой стружки на
полу,  - дам я тебе  совет, -  а  то просто расскажу случай,  со мной было.
Увидал я в тюрьме  на прогулке  девицу-интеллигентку и тоже  вот так, сразу
втюрился...
     - Что ты? - удивлённо воскликнул Фома. Но Алексей, морщась тоже, точно
и у него зуб заболел, продолжал, не глядя на товарища:
     -  Перестукивался  с ней  ночами  и всё такое... тоже  об  одиночестве
говорил, и вышло, брат, очень нехорошо!
     - Что ты, Алёша! - размахнув руками, тихонько прошептал Фома. - Почему
ты это, разве я влюбился? Откуда ты это?
     - Ну, не верти хвостом! Брось лучше всё это загодя...
     -  Это  -  чепуха,  Алёша! -  сказал  Фома,  прижимая руки к  сердцу и
чувствуя,  что  оно  бьётся удивительно  часто, точно  испугалось чего-то и
обрадовалось. -  Господи боже мой,  ну куда к чёрту? Замечательно, право! И
не  думал даже, что такое? Ничего же не выйдет? Хотя, конечно, если  взять,
что  она  решилась  идти  с  нашим братом,  то  - ну  что  ж? Очень просто,
собственно  говоря!  Скажем  так:  пусть  человек,  подобно  щепотке  соли,
растворится в среде пресной нашей и насытит...
     Докурив  папиросу, Сомов тщательно растёр окурок пальцами,  оглянулся,
засвистал сквозь зубы.  Фома, заметив, что товарищ  не хочет  слушать  его,
вздохнул и заявил:
     - Зуб, чёрт его, сильно мешает, болит...
     - Не заболело бы ещё что, смотри! - предупредил Алексей, спрятав глаза
под ресницы, и вдруг заговорил новым для Фомы голосом:
     - Вот что, уж коли до конца беседовать... хоть и  не мастер я к этому.
Говорят  про тебя, что ты -  путаный человек, и сам я  это говорю...  оно и
верно, - иногда ты такое несёшь - уши ломит! Ну а всё-таки... я, брат, тебя
всегда слышу... то есть слушаю...
     Он  сидел на верстаке согнув спину, его плечи,  локти и колени торчали
во все  стороны  острыми  углами, и  казалось, что  он  наскоро  сделан  из
неровных кусков дерева.  Поглаживая рукою  прямые,  тёмные  волосы,  он  не
торопясь и тихо продолжал:
     -  Нравится  мне,  что  ты  такой,  вроде ребёнка: что знаешь,  в то и
веришь...
     - Алёша - это очень правильно! - вскричал Фома, наваливаясь на него. -
Помнишь, я тебе говорил, Фёдор-то Григорьич? Он так  и утверждает: отец ему
- вера! А он - и под ней,  говорит, заложено  некоторое знание, без него  -
невозможны никакие толкования жизни...
     - Ну,  ты,  брат,  брось  это!  -  посоветовал Сомов.  - Не понимаю  я
этого...
     - Нет, ты  пойми, очень же просто! Впереди всего  - знание, а потом  -
вера! Оно – мать веры,  оно её рождает, ты подумай - как верить, не зная?..
Товарищ Марк  и  Василий  –  они просто  не верят в  силу знания, по-моему,
оттого и выражаются против веры вообще...
     Сомов посмотрел на него скорбящим и насмешливым взглядом и проговорил,
покачивая головой:
     -  Трудно с  тобой!  Нахватался  ты какой-то  чепухи,  и никогда тебе,
видно,  не  выбраться  из неё... Я вот что хочу сказать -  жалко мне  тебя!
Понял? И советую я тебе: Лизу оставь!
     Фома Вараксин  неохотно засмеялся,  прищурив  глаза, точно обласканный
кот.
     - Нет, я уж до конца  дойду, до полного, если так! Я её спрошу, - это,
брат, замечательно! Главное - что она скажет, а?
     - Это ты о чём спросишь? - сухо осведомился Алексей.
     - Вообще спрошу о полном единении! Слово и дело - одно ли?
     Сомов вынул  папироску  дрожащей рукой, сунул  её  в  рот,  но  не тем
концом.  Откусив зубами смоченное место, он выплюнул его и  бросил папиросу
на пол, спросив:
     - Ты её любишь? Говори уж!
     Тогда Фома, не задумываясь, ответил:
     -  Да, конечно,  очень... То есть, если бы ты не сказал - я бы  ещё не
догадался, может быть, ну, а теперь - ясно! Когда я говорю  с ней - мне так
хорошо и легко, как будто я действительно ребёнок, ей-богу!
     -  Прощай!  - сказал Алексей, сунув ему  руку,  и пошёл  к  двери.  Но
остановясь в глубине мастерской, тёмный и маленький, он спросил негромко:
     - Ты, чёрт, может, сейчас выдумал это?
     - Что?
     - Да вот любовь эту твою?
     - Чудак! - воскликнул Фома. - Ты же сам сказал, вот  какой чудак! Я не
выдумал, а просто не умел ещё понять... ты же...
     - И я дурак! - сказал Сомов, исчезая.
     От возбуждения и томительно  тревожных мечтаний  о будущей  встрече  с
Лизой Фома забыл о зубной боли, начал шагать по мастерской, шумя стружками.
На стене коптила  лампа,  едва освещая жёлтые полосы досок над головой и  у
стен,  кудри стружек в углу,  маленькое тело мальчика, разбросанное на них,
тёмные верстаки, кривые ножки стульев, дерево, зажатое в тисках.
     «Чудесно!» - думал Вараксин, крепко потирая руки.
     Ему рисовалась  простая,  милая  жизнь с маленькой, умной  и сердечной
женой, которая  всё понимает,  может  ответить на все вопросы. Вокруг неё -
всё свои люди, товарищи, и она – своя, кровный свой человек.
     - Хорош-шо!
     Потом  -  ссылка,  это уж наверное  будет,  ссылка!  Где-то  далеко, в
маленькой деревеньке, занесённой снегом до  крыш, заплутавшейся в тёмных  и
высоких, до неба,  лесах,  он сидит  вдвоём  с нею - учится. По стенам,  на
полках, толстые,  солидные  книги  - в них  сказано  обо всём,  и  оба  они
переходят мысленно  от одной  к другой по светлым путям человеческой мысли.
За  окном  оледенела  тишина, белый снег  одел землю пуховой шубой, и земля
покрыта низким  куполом  северного неба -  в комнате тепло,  чисто,  уютно,
играет огонь в печи  ярко-жёлтыми, жгучими языками, тихо прыгают  по стенам
тени, и в  маленькой кроватке у одной из них –  ещё один славный человечек,
рождённый для борьбы  за соединение  всех людей  мира в одну семью  друзей,
работников, творцов. В зимнем небе холодной страны  играют красные  закаты,
напоминая о давних временах,  когда  родились первые детские  мысли  людей,
когда  возникла к жизни  объединяющая  всё  человечество  непобедимая  идея
торжества света.
     Фома Вараксин не любил ждать долго: в воскресенье он надел свой лучший
пиджак,  у  которого  одна  пола  вытянулась  отчего-то  длиннее другой,  а
воротник  всегда влезал  на затылок, надел рубаху с накрахмаленной грудью и
обшлагами,  с которых надо было остричь  махры, привязал синий,  с красными
горошинами, галстук, приподнял плечи как мог выше и – пошёл к Лизе.
     Ясный  зимний день  весь блестел в  уборах инея, в  бархатном  одеянии
снега,  укрепляя  в  груди Фомы  радостное решение, подсказывая  ему яркие,
чистые слова. Белые мохнатые  проволоки телеграфа вытянулись на воздухе так
красиво, прямо к той улице, где жила девушка, которую Фома не однажды уже и
без  тени  сомнения мысленно  называл  своей невестой и женой. Хороший  был
день, радостный, полный света, полный блеском серебряных искр.
     - Ах, - это вы? - сказала Лиза, открыв ему двери своей комнаты.
     -  Пришли или уходите? -  спросил Фома, улыбаясь  и крепко  стиснув её
руку.
     - Ухожу,  - сказала она, сморщившись, и  подула на  пальцы, махая  ими
перед лицом. На голове у неё  была надета котиковая шапочка, на левой  руке
перчатка.
     - Ну, я долго  не задержу  вас! - пообещал Фома, усаживаясь на стул  в
пальто и хлопая шапкой по колену.
     - Что это  вы сияющий какой? - спросила Лиза, скользя голубыми глазами
по его фигуре.
     Он  ответил не сразу, любовно  и пристально осматривая её,  маленькую,
круглую и румяную, точно яблоко.
     «Куколка!» - мелькнуло у него в голове.
     Она ходила по  комнате от  двери к окну, постукивая  о пол  каблуками:
взглянет в окно, потом  на  гостя, брови её вздрогнут,  и она, покачиваясь,
тихонько двигается  к двери.  Ему показалось, что сегодня лицо у  неё более
строго и озабоченно, чем всегда.
     «Может быть, чувствует?» - подумал он.
     -  Сейчас  я вам  объясню, почему я  сияющий,  -  сказал Фома  вслух и
предложил ей:
     - Садитесь, пожалуйста!
     Она повела плечами и неохотно или нерешительно села против него.
     - Ну-с?
     Фома наклонился к  ней,  протянул руку с жёлтыми ногтями,  окрашенными
политурой, и заговорил тихим голосом, мягко и ласково:
     - Знаете, товарищ Лиза, я хочу  сказать вам одно слово! - Он привстал,
взмахнул рукой, указывая вперёд, и внушительно воскликнул: - До полного!
     - Что такое? - спросила Лиза, улыбаясь.
     -  Я  объясню:  идёт  пароход по  реке  тихо  -  тихим ходом, не  зная
фарватера,  но вот  дело  выясняется. «Средний ход!»  -  кричит  капитан  в
машину, а дальше, когда нет сомнений, что  путь  хорош,  капитан командует:
«До полного!»
     Лиза  недоуменно  раскрыла  глаза  и молчала,  покусывая  губы мелкими
белыми зубами.
     - Не поняли? - спросил Фома, подвигаясь к ней.
     - Н-нет! Кто это - капитан?
     -  Капитан?  Вы!  И  я - мы оба капитаны своей жизни  - вы  и  я!  Нам
принадлежит право командовать судьбой - так?
     - Ну да, но - в чём же дело? - воскликнула девушка, смеясь.
     Фома протянул к ней руки и повторил сорвавшимся голосом:
     - До полного, товарищ! Вы знаете нас, меня и  всех,  - идите  к нам, с
нами до полного единения!
     Лиза  встала, ему показалось,  что по  лицу  её  прошла  тень и стёрла
румянец со щёк, погасила ясный блеск глаз.
     -  Не понимаю! - приподняв плечи, говорила  она. -  Это же само  собою
разумеется, - конечно, я с вами... если уж... Почему вы говорите это? В чём
дело?
     Фома схватил её руки жёсткими ладонями и, потрясая их, почти кричал:
     - Само собой разумеется! Чудесно, товарищ! Я так и знал... Конечно, вы
- вы пойдёте!
     -  Куда?  - тревожно  спросила она, выдёргивая свои  пальцы.  - Вы  не
кричите, я же не одна живу... Куда идти?
     Её голос звучал  сердито и немного возмущённо, -  Фома  услыхал это  и
торопливо объяснил:
     - Замуж за меня, я предлагаю! До полного уж! Знаете, что  это будет, -
наша жизнь, товарищ? Какой будет праздник...
     Стоя перед нею, чертя и рассекая воздух руками, он стал рисовать давно
одуманные картины совместной жизни, работы, картины жизни в ссылке, говорил
и всё понижал голос,  ибо ему  казалось,  что Лиза словно  тает, становится
тоньше, ниже и отодвигается от него.
     -  Господи,  какая  глупость!  -  услыхал  он  подавленный,  обиженный
возглас. – Какая пошлость!
     Фоме показалось, что  кто-то  незаметно подскочил к нему и  закрыл ему
рот так крепко, что в груди  сразу  остановилось сердце и  стало невозможно
дышать.
     - Как вам не стыдно, Фома! - слышал он возмущённый, тихий голос. - Это
же  - ужасно, слушайте! Это  -  глупо, -  неужели вы не  понимаете? Ой, как
нехорошо, как нехорошо!
     Ему  казалось, что  девушка уходит в  стену, прячется в портретах -  и
лицо её становится  такое же серое, мёртвое, как на  фотографиях,  около её
головы  и  над  нею.  Она  дёргала  себя за  косу  одною  рукою,  а  другой
отталкивала воздух перед собой и, всё сокращаясь, говорила тихо, но резко:
     - Неужели не стыдно вам видеть во мне только женщину?
     Фома забормотал, разводя руками:
     - Почему же? Я - не женщину, а вообще... как люди, мы с вами...
     -  Какое  же  это товарищество?  -  спрашивала она. - Как же  я теперь
должна буду смотреть на вас? За что вы меня оскорбили, за что?
     Фома  не  помнил,  как  он  ушёл  из маленькой комнаты  со  множеством
фотографий на стенах, и не помнил, как он простился с Лизой, каковы были её
последние слова, - она окончательно слилась, растаяла в серых пятнах, среди
суровых  учительских лиц,  стала подобной им и такой же, как они, внушающей
холодное, строгое почтение.
     Он ходил по  улицам, ничего  не видя, кроме  каких-то туманных кружков
перед глазами,  натягивал шапку  на голову и думал сосредоточенно, упрямо и
тоскливо:
     «Почему - глупости? И  стыдно - почему? Пошлость? Женщина? Что ж такое
женщина? Разве это важно,  это? Если когда две души в одной  идее,  - что ж
такое, что женщина?»
     И снова туго  натягивал  шапку на уши: голова его зябла, точно набитая
льдом,  и это ощущение холода  было  так остро,  что сердце  от него  ныло,
словно после угара.
     Хоронили  солдата, четверо бравых ребят  в  мундирах,  мерно  и широко
шагая,  несли  гроб, и он хорошо,  правильно так, покачивался  на  холодном
воздухе. Впереди  шёл барабанщик, ловко стукал палочками по холодной коже и
рассыпал в воздухе  дробную  внушительную трель. Сзади шагал  целый взвод с
ружьями на плечах, головы  солдат  были повязаны чёрными наушниками, и  все
они, казалось, ранены глубокими ранами.
     А  сбоку гроба  бежала, поджав хвост, маленькая серая собачка, и когда
барабанщик переставал бить похоронную  дробь,  она подскакивала  к  нему, а
когда  палочки его снова  трещали - собака,  отпрыгнув  в сторону, робко  и
печально взвизгивала.
     Фома Вараксин  с  большим  усилием  снял шапку,  прислонился спиной  к
забору,  смотрел  на странных  солдат,  вздрагивал от холода,  наполнявшего
грудь, и думал, словно спрашивая кого-то:
     «Почему - стыдно?»

1910 г.



ПРИМЕЧАНИЯ

     Впервые  напечатано  в газете  «Утро  России»,  1910, номер 126  от 18
апреля, и одновременно в «Новом журнале для всех», 1910, номер 18,  апрель,
под  заглавием «До полного!»  В  этом  же  году  рассказ  был  напечатан за
границей  в  издательстве  И.П.Ладыжникова  под  заглавием   «Романтик»,  с
подзаголовком «.Рассказ».
     М.Горький  писал  В.А.Десницкому, что  «Романтик»  является  одним  из
набросков к повести  «Сын»  (см.  примечания  к  повести  «Лето» в  томе  8
настоящего издания).
     Рассказ включался во все собрания сочинений.
     Печатается по тексту, подготовленному М.Горьким для собрания сочинений
в издании «Жизнь и знание», Петроград 1915.