Петербургские типы







     В эту весну, с первых же её  тёплых дней, на улицы Петербурга выползли
люди  фантастические, люди  жуткие.  Где  и  чем  жили  они  до  сей  поры?
Воображаешь,  что в какой-то трущобе разрушен огромный, уединённый дом, там
все эти люди прятались от жизни, оскорблённые  и отверженные  ею. Навязчиво
думается: они что-то забыли и вспоминают, тихо ползая по городу.
     Они оборваны, грязны, видимо очень голодны, но - не похожи  на нищих и
не  просят  милостыни.   Молчаливые,  они  ходят   осторожно,  смотрят   на
обыкновенных  горожан  с  недоверчивым  любопытством.  Останавливаясь  пред
витринами  магазинов, они рассматривают  вещи глазами людей,  которые хотят
догадаться или вспомнить: зачем это нужно? Автомобили пугают их, как пугали
деревенских баб и мужиков двадцать лет тому назад.
     Высокий,  темнолицый старик  с провалившимися глазами,  кривым носом и
зеленоватой  бородою, вежливо приподняв  измятую  шляпу, с дырой на  тулье,
спрашивает прохожего, указывая длинной рукой вслед автомобилю:
     - Электричество? Ага... Благодарю.
     Ходит он выпятив грудь, гордо подняв голову, никому не уступая дороги;
смотрит на встречных отталкивающим взглядом прищуренных глаз. Он - босой и,
касаясь ступнями камня панелей,  подгибает  пальцы, словно пробуя прочность
камня.
     Празднично настроенный, бойкий юноша спросил его:
     - Вы - кто?
     - Вероятно -человек.
     - Русский?
     - Всю жизнь.
     - Военный?
     - Возможно.
     И, оглянув юношу, он сам спрашивает:
     - Делаете революцию?
     - Сделали!
     - Ага...
     Старик отвернулся и стал разглядывать витрину  букиниста, взяв себя за
бороду  левой  рукою. Юноша, вертясь около  него,  спросил  ещё  что-то, но
старик, не взглянув на него, сказал спокойно, негромко:
     - Идите прочь.


     На  Семионовской  улице, прижавшись к церковной ограде,  стоит женщина
лет сорока; жёлтое лицо  её опухло,  глаз почти  не видно,  рот полуоткрыт,
точно она задыхается. Её голые ноги всунуты в огромные башмаки, на башмаках
толстая корка сухой грязи. Она  окутана  в нанковый мужской халат  (нанка –
грубая хлопчатобумажная ткань, начально китайская, по имени города Нанкин –
Ред.),  руки  её  сложены на  груди, голову  украшает  соломенная  шляпа  с
измятыми листьями и одной ягодой вишни; ягод была целая гроздь, но осталась
только  одна, голые  стебли  и  какие-то осколки,  блестящие,  как  стекло.
Сдвинув густые, красиво изогнутые брови, она внимательно  смотрит, как люди
втискивают друг друга в вагоны трамвая, как они выпрыгивают, вываливаются с
площадок  вагонов и бегут  во все стороны. Губы  женщины вздрагивают, точно
она считает людей. А может быть, ожидая кого-то, припоминает слова, которые
необходимо сказать при встрече. В красных, узеньких  щёлках опухших глаз её
светится  что-то  недоброе,  сухое  и  режущее.  Она  брезгливо  сторонится
мальчиков  и  девочек,  торгующих  папиросами,   раза  два,  три  она  даже
отталкивала их движениями то локтей, то бедра.
     Её тихонько спросили:
     - Может быть, вы нуждаетесь в помощи?
     Смерив спросившего сердитым взглядом, она ответила так же тихо:
     - С чего это вы взяли?
     - Извините.
     Рядом с нею  стояла чистенькая старушка в кружевной наколке,  продавая
какие-то пеньковые или глиняные лепёшки. Женщина спросила её:
     - Вы - дворянка?
     - Купчиха.
     - А... Сколько жителей в этом городе?
     - Не знаю. Много.
     - Ужасно много!
     - Вы - приезжая?
     - Я? Нет. Я здешняя.
     Покачнулась и, кивнув старушке смешной головою, пошла к  цирку, шаркая
по камням тяжёлыми башмаками; они спадали с голых, грязных ног её.
     ...Она сидит на  скамье  в  саду за цирком,  рядом  с нею, опираясь на
палку, тяжело дышит большая, грузная старуха  с каменным  лицом, в круглых,
чёрных очках, одетая в остатки шубы, в клочья шёлка и серого меха.
     Проходя мимо, я слышу хриплый голос, резкие слова:
     -  Последний порядочный  человек в этом  городе  умер девятнадцать лет
тому назад...
     А старуха кричит, как глухая:
     - Окружный суд  сгорел, ходила смотреть, одни  стены остались. Сгорел.
Наказал бог...
     Женщина в огромных башмаках говорит в ухо ей:
     - Мои - в тюрьме. Все.
     Мне послышалось, что она смеётся.


     Быстро, мелкими шагами  ходит, почти бегает маленький, очень волосатый
человечек с  лицом обезьяны,  с  раздавленным носом. Тёмно-синие зрачки его
глаз беспокойно расширены, их окружает тоненькое, опаловое колечко  белков.
Парусиновое пальто не по росту ему, полы обрезаны неровно и висят бахромой,
- точно  собаки оборвали их. На ногах у  него растоптанные валенки. Он  без
шляпы,  на  голове  торчат серые вихры, густая,  сильно  поседевшая  борода
растрёпанно растёт из-под глаз, под скулами, из ушей. Он бегает и  тревожно
бормочет что-то, размахивая руками, часто и крепко переплетая пальцы их.
     На бульваре, около Народного дома, он говорил солдатам:
     - Поймите, - вам особенно нужно  понять это! - человек счастлив только
тогда, когда помнит, что он - человек ненадолго, и мирится с этим...
     Говорит он тихонько,  тонким  голоском,  а по внешнему его виду ждёшь,
что он должен  бы рычать. Он  качается на ногах,  одна его  рука  прижата к
сердцу,  кистью другой он  дирижирует,  - руки  у  него тоже волосатые,  на
пальцах тёмные кустики.  Пред ним, на  скамье, трое солдат грызут  семечки,
сплёвывая шелуху в живот и на ноги человека, четвёртый солдат -  с  красной
ямой на щеке - курит и старается вдунуть струю дыма в рот и нос оратора.
     - Утверждаю: бесполезно возбуждать в нас,  людях, надежды  на  лучшее,
это  даже бесчеловечно  и  преступно, это значит  -  поджаривать  людей  на
огне...
     Солдат заплевал окурок папиросы, подбросил его щелчком пальца в воздух
и, вытянув ноги, спросил:
     - Кем нанят?
     - Что? Я?
     - Ты. Кем нанят?
     - Что значит - нанят?
     - То и значит. Буржуями нанят, жидами?
     Человек, растерянно  улыбаясь, замолчал,  а один из трёх солдат лениво
посоветовал допросчику:
     - Дай ему пинка в брюхо.
     Другой сказал:
     - У него и брюха-то нет.
     Человечек  отступил  на  шаг, сунул  руки  в карманы,  потом вырвал их
оттуда, крепко сжал:
     -  Я говорю  от  себя. Я - не нанят.  Я тоже думал и читал, верил.  Но
теперь я знаю: человек - ненадолго, всё разрушается, и он...
     Солдат с ямой на щеке крикнул свирепо:
     - Брысь!
     Человечек  побежал  прочь,  поднимая валенками  пыль, а  солдат сказал
товарищам:
     - Стращает, сволочь. Будто мы его не понимай. А мы - всё понимай...
     Вечером этого  же дня человечек  рассуждал, сидя на скамье у Троицкого
моста:
     - Поймите: в сущности, человек большинства, простой человек, тот, кого
мы  считаем  дураком, он-то и  есть настоящий  строитель жизни. Большинство
людей - глупо...
     Его слушали: рябой, кривоногий матрос, широкий и тяжёлый,  милиционер,
толстая  женщина в  синем  платье,  трое серых  людей -  видимо, рабочие, и
юноша-еврей, зашитый в чёрную кожу. Юноша горячился; он ехидно спрашивал:
     - Может быть, и пролетариат - дурак, а?
     - Я говорю о людях, которые хотят очень немногого и прежде всего, чтоб
им не мешали жить, как они умеют...
     - Это - буржуи, да?
     - Стойте, товарищ! - тяжело сказал матрос. - Пускай говорит...
     Оратор мотнул головою в сторону матроса:
     - Благодарю вас.
     - Не на чем.
     - Человек глуп только с нашей книжной  точки  зрения, но сам он вполне
доволен количеством разума, данного ему природой, и хорошо владеет им...
     - Верно! - сказал матрос. - Дуй дальше!
     - Он - человек ненадолго, знает это и  не  смущается  тем,  что  через
некоторое время ему нужно будет лечь в могилу...
     -  Все умрём, верно! - повторил матрос,  подмигнув  кожаному юноше,  и
широко усмехнулся, заставив этим  подумать, что он  твёрдо  уверен в личном
бессмертии своём.
     А  волосатый оратор продолжал  всё  так же тихо, очень странным тоном,
как будто он просил, умолял верить ему:
     - Он не хочет беспокойной жизни надеждами, его  удовлетворяет медленно
текущая,  тихая  жизнь  под   ночными  звёздами.  Я  утверждаю:  возбуждать
несбыточные надежды в людях, которые вообще - ненадолго, это значит: путать
их игру. Что может дать коммунизм?
     -  Ага! - сказал матрос,  упёрся ладонями в колени,  качнулся вперёд и
встал на ноги:
     - Н-ну, идём!
     - Куда? - спросил волосатый человечек, отступая.
     - Я знаю куда. Товарищ, прошу и вас следом за мной...
     - Ах, оставьте его, - презрительно сказал юноша, отмахиваясь рукою.
     - Прошу следовать! - повторил матрос тише,  но рябое лицо его побурело
и глаза сурово мигнули.
     - Я - не боюсь, - сказал волосатый, пожимая плечами.
     Баба, перекрестясь,  пошла  прочь,  милиционер  тоже  отошёл,  ковыряя
пальцем замок винтовки, а трое остальных встали на ноги так машинально, так
одновременно, как будто у всех троих была одна воля.
     Матрос   и  кожаный   юноша  повели  арестованного  к  Петропавловской
крепости, но двое прохожих, догнав их на мостике, стали уговаривать матроса
отпустить философа.
     -  Не-ет,  - возражал матрос, - ему, пуделю собачьему, надо  показать,
сколько недолго живёт человек.
     - Я - не боюсь, -  тихо  повторил пудель,  глядя под ноги себе. - Но я
удивляюсь, как мало вы понимаете.
     Он вдруг круто повернулся и пошёл назад, к площади.
     -  Глядите - уходит! - удивлённо и негромко сказал матрос. - Идёт! Эй,
куда?
     - Ах, оставьте, товарищ, вы же видите - ненормальный...
     Матрос свистнул вслед волосатому человечку и, усмехаясь, сказал:
     - Чёрт, ушёл, и - никакого шума! Храбрый, собака, действительно совсем
без рассудка...


     Около Народного дома шныряет,  трётся между людей остроглазый старичок
в  порыжевшем котелке, в  длинном драповом пальто  с воротником  шалью.  Он
останавливается  у  каждой  группы и, склонив головку набок, ковыряя  землю
палкой  с костяным набалдашником, внимательно слушает: что  говорят люди? У
него  кругленькое,  мячом,  розовое личико, круглые мерцающие глаза  ночной
птицы, под ястребиным  носом  серые, колючие усы, а  на подбородке козлиный
клок светло-жёлтых  волос, - быстрыми движениями трёх пальцев левой руки он
закручивает его, суёт в рот и, пожевав губами, выдувает изо рта:
     - Пп!
     Ввёртывается  плечом в тесноту  людей,  точно  прячется  среди  них, и
раздаётся его наяривающий голосок, быстрые, чёткие слова:
     - Это я знаю, которые сословия нам особенно вредны и  уничтожить  надо
дотла, чтобы даже косточки в пыль...
     Его очень внимательно слушают  солдаты, рабочие, прислуга  и  «женщины
для удовольствия»,  слушают,  глядя ему в рот и как бы всасывая наяривающие
слова. Говоря, он  держит  палку свою поперёк туловища и  быстро перебирает
пальцами по ней, как по флейте.
     -  Первое:  чиновники всех чинов; сами знаете, какое  это наказание  и
досада нам,  - чиновники, что злее их? Суды, тюрьмы, канцелярии - всё  в их
руках. Каково?  У них, как  у фокусников, кабинеты разных тайн. Их в первую
голову - уничтожить...
     Какая-то рыжая девушка, видимо, горничная, сердито спросила:
     - А сам-то кто? Тоже, поди, чиновник?
     Он торопливо и обиженно отрёкся:
     - Никогда  я  ничем не занимался против бедного народа, никогда ничего
не делал. Я – гадатель, прорицатель, я будущую жизнь знаю...
     Ему предложили погадать.
     - Это - дело тайное, на людях нельзя!
     А на вопрос: «Что с нами будет?» - он ответил, опустив глаза:
     - Плохо будет, если, начав  дело,  сразу  не кончим, плохо! Зубы рвать
надо с корнем. Чиновников - скосить. Также и учёную часть, и её, - не служи
ослеплению разума нашего, не  выдавай  копейку  за рубль, да!  Мы, дескать,
учёные,  вы,  дескать,  слушайте  нас,  мы вам  законы  напишем!  Написали,
наклеили везде закон: «Не пейте сырой воды!» А? Эхе-хе-хе...
     Он  не  то смеялся,  не  то вздыхал, выпуская из  округлённого рта это
яростное:
     - Эхе-хе-хе-е...
     И, кривя личико, торжествуя, спрашивал:
     - А мы - как: пьём её, сырую-то, али не пьём, а?
     Публика, посмеиваясь, отвечала в несколько голосов:
     - Пьём.
     - Живы, а?
     - Будто - живы.
     - То-то! Вот они, законы эти. Во-от! За это и - скосить...
     И, убеждённый, что он сделал своё дело, человек  этот вывёртывался  из
толпы, шагал прочь, помахивая палкой, а в новой группе снова наяривал:
     - Два, два сословия особенно в язву нам, в боль и скорбь...
     Несомненно,  он  тоже  вылез  из  какого-то  тёмного  угла,  куда  его
затискала жизнь и  где он  годы одиноко торчал,  корчился, накопляя злобу и
месть.


     Возбуждающих  вражду   против  интеллигенции,  видимо,  не  мало;  мне
кажется,  что  чаще всего это дворники,  лакеи,  кухарки, вообще - домашняя
прислуга.
     После одного из митингов в цирке «Модерн» краснолицая, толстая женщина
рассказывала солдатам, «как живут господа», рассказывала остроумно и такими
словами,  что из десяти даже трёх  не напишешь.  Солдаты бешено хохотали  и
плевались смачно, слушая,  как  действовал  доктор, специалист  по  женским
болезням, как вела себя еврейка-дантистка и как «обрабатывал»  своих учениц
актёр.
     -  Бить  эту  сволочь, - сурово  сказал  чёрный  солдат  с подвязанной
челюстью, - бить её до последнего колена...
     А в другой группе хромой человек  лет сорока, безволосый,  как скопец,
кричал:
     - Я всю  жизнь в конюшне с  лошадями, в навозе,  а они в  превосходных
квартирах на мягких диванах с  собачками играют.  Нет,  стой! Это я желаю с
собачками играть, а вы - марш в конюшню, да? Почему - не так, почему, ну?
     Страшно и  нещадно  говорила  молодая  женщина,  одноглазая, с  лицом,
сожжённым серной кислотой:
     - Глядите в библию - есть там господа? Нет господ в библии! Цари есть,
судьи, пророки, а господ - нет!
     И  сам  бог  приказывал  избивать  племена, в  которых  господа  были,
поголовно  всё такое  племя истреблять велел, с жёнами и детьми, и с рабами
даже. Потому что от господ и слуги испорчены, и слуги уже - не люди, нет!
     - Удавись, тётка, - посоветовали ей из толпы.
     Но она,  сжимая руками круглые высокие  груди  свои,  кричала резко  и
звонко:
     - Я одиннадцать лет в горничных жила, и видела я...
     Она  видела  много  такого,  чего  не  знал Октав Мирбо,  когда  писал
«Дневник горничной»,  и, когда она говорила о том,  что видела, её  слушали
без смеха, молча, мрачно.
     И  только  когда  она  ушла,  вся  красная  и  потная от  возбуждения,
курносенький солдатик сказал, глядя вслед ей:
     - Не зря бабе этой рожу испортили...