Учитель чистописания







     ...Придя к А.А.Я. - не застал его дома.
     - Убежал  куда-то,  -  сказала  его  квартирная  хозяйка,  приветливая
старушка  в роговых очках и с мохнатой бородавкой на левой скуле. Предложив
мне отдохнуть, она заговорила, мягко улыбаясь:
     - Смотрю я: бегом живёте  вы, нынешние  молодые люди, точно выстрелили
вами, как дробью из ружья.  Раньше - спокойнее жили и даже походка  у людей
другая была. И  сапоги носились  дольше, не потому, что кожа была крепче, а
потому,  что  люди  осторожнее  ходили  по земле.  Вот в комнате  этой,  до
Яровицкого, жил учитель  чистописания;  тоже  Алексеем Алексеевичем  звали,
фамилия  -  Кузьмин.  Какой  удивительно  тихий  человек был, даже  странно
вспомнить. Бывало,  утром  проснётся,  сапоги  почистит,  брючки, сюртучок,
умоется,  оденется, и  всё тихонько, как будто все люди в городе спят, а он
боится  разбудить  их.  Молится,  всегда  читал:  «Господи,  владыко живота
моего». Потом выпьет стакан чаю, съест яичко с  хлебом и уходит в институт,
а  придя домой,  покушает, отдохнёт  и сядет  картинки  писать или  рамочки
делать. Это вот всё его рукоделье.
     Стены маленькой  комнаты были обильно украшены  рисунками карандашом в
рамках из чёрного  багета; картинки изображали ивы и  берёзы над  могилами,
над прудом,  у развалившейся водяной мельницы, - всюду ивы и берёзы. И лишь
на одной,  побольше размером, тщательно  была  нарисована узкая тропа,  она
ползла  в гору,  её змеевидно переплетало корневище искривлённой берёзы, со
сломанной вершиной  и  множеством  сухих сучьев.  Глядя  на  робкие,  серые
рисунки, старушка любовно говорила:
     - Гулять он ходил вечерами, в сумерках, и особенно любил гулять, когда
пасмурно,  дождь  грозит.  От  этого  он и  захворал,  простудился. Бывало,
скажешь ему: «Что  вы какое нехорошее время  для гулянья  выбираете?»  - «В
такие, говорит, вечера народу на улицах  меньше,  а я человек скромный и не
охотник до встреч с людьми. И  частенько, говорит, люди заставляют думать о
них нехорошо, а  я этого  убегаю». Наденет  шинельку, фуражку  с  кокардой,
зонтик возьмёт и тихонько  шагает поближе  к заборам; всем,  кого встретит,
дорогу  даёт.  Очень хорошо, легко  ходил он, будто и не по земле. Умильный
человек - маленький, стройный, светловолосый, нос с горбинкой, личико чисто
выбрито и такое молодое,  хотя  было ему уже под сорок. Кашлял он всегда  в
платок, чтобы  не шуметь. Бывало, гляжу я на него, любуюсь, думаю - вот  бы
все люди такие были. Спросишь: «А не скучно вам жить так?» - «Нет, говорит,
нисколько  не скучно, я  живу душой, а  душа  скуки  не знает,  скука - это
телесная  напасть». И  всегда он отвечал  вот так  разумно, точно старичок.
«Неужто, спрашиваю,  и женский пол не интересен вам, и о семье не думаете?»
-  «Нет, говорит, я  к этому  не  склонен,  семья  же  требует забот, да  и
здоровье моё не позволяет». Так, тихой  мышкой, он и  жил у меня около трёх
лет, а потом поехал на кумыс, лечиться, да там, в степях, и помер. Ждала я,
что  придёт кто-нибудь  за добром его, а должно  быть, не  было у  скрытого
человека этого  ни родных,  ни приятелей  -  никто  не пришёл;  так  всё  и
осталось у меня: бельишко, картинки эти да тетрадка с записями.  Я попросил
показать мне тетрадку,  старуха охотно достала из комода  толстую  книгу  в
переплёте  чёрного  коленкора;  на куске картона, приклеенном  к переплёту,
готическим шрифтом значилось:

     "Пища духа.
     Записки для памяти
     А.А.Кмина
     Лето от Р.X.
            1889-е. Январь, 3." 

     На обороте -  виньетка, тонко сделанная пером: в рамке листьев  дуба и
клёна -  пень, а на нём  клубочком свернулась змея, подняв голову,  высунув
жало. А на первой странице я прочитал слова, взятые, очевидно, как эпиграф,
тщательно выписанные мелким, круглым почерком:

     "Скоро оказалось, что  христиан  много, -  так  всегда  бывает,  когда
начинают заниматься исследованием какого-нибудь преступления.
                                       Из письма Плиния Императору Траяну."

     Далее  бросился  в  глаза  крупный  и какой-то  торжественный  почерк,
украшенный хвостиками и завитушками:

     "Я значительно умнее Аполлона Коринфского.  Не говоря о том, что  он -
пьяница."

     Почти на каждой странице мелькали рисунки, виньетки, часто встречалось
толстое  женское  лицо с  тупым носом  и калмыцкими  глазами.  Записей было
немного, они  редко занимали  одну,  две страницы, чаще - несколько  строк,
всегда выписанных  тщательно.  Нигде  ни одной помарки, всюду чувствовалась
строгая  законченность,  всё  казалось  любовно  и  аккуратно  списанным  с
черновиков.
     Заинтересованный,  я унёс «Пищу духа» тихого учителя домой, и  вот что
нашёл в этой чёрной книге.

     "Так  называемое  искусство  питается  преимущественно  изображением и
описанием  разного рода  преступлений,  и  замечаю,  что  чем  преступление
подлее, тем  более  читается книга  и  знаменита картина, ему  посвящённая.
Собственно говоря, интерес к искусству есть интерес  к преступному.  Отсюда
вполне ясен вред искусства для юношества.
     Сазана надо фаршировать морковью, но этого никто не делает.
     Князь Владимир Галицкий ездил служить венгерскому королю и четыре года
служил  ему;  после   чего,  возвратясь  в   Галич,   занимался   церковным
строительством.
     Всякое  преступление  требует   врождённого   таланта,   особенно   же
человекоубийство.
     Ап.Кор.  написал в насмешку  надо мною плюгавенькие  стишки. На всякий
случай равнодушно записываю их:

     Чтобы душа была подобна гуммиластику –
     Т.е. более податлива, гибка,
     Делать надобно духовную гимнастику, -
     Т.е. - попросту - «валять дурака».

     Успешное  -  т.е.  безнаказанное  -  убийство  должно  быть  совершено
внезапно."

     Тихий  человечек  записывал  любопытнейшие  мысли  свои разнообразными
почерками -  ромбом,  готическим,  английским, славянской вязью и всячески,
явно щеголяя своим мастерством. Но всё, что касалось убийства, он писал тем
же мелким, круглым почерком, каким  была написана выдержка из письма Плиния
Траяну. И  можно  было  думать,  что  это  уже  его  индивидуальный почерк.
Великолепно, ромбом, было нарисовано:

     "Мышление есть долг всякого грамотного человека."

     Славянской, затейливой вязью:

     "Я никогда не позволю себе забыть насмешек надо мной."

     А круглый почерк говорил:

     "Внезапность не исключает предварительного  и точного изучения условий
жизни намеченного лица. Особенно  важно -  время  и  место  прогулок.  Часы
возвращения из гимназии с уроков. Ночью из клуба."

     Две страницы  заняты подробным и сухим описанием  прогулки в лодках по
Волге, затем косым почерком, буквами, переломленными посредине, начертано:

     "У  Пол.Петр. дурная  привычка чесать пальцем  под левым коленом.  Она
любит сидеть закинув ногу на ногу, от этого и чешется под коленом, вероятно
застой крови. Он этого не замечает, дурак. Он вообще глуп. И не хорошо, что
она часто спрашивает: «Да что вы?» - это у неё выходит насмешливо. Полина -
значит Пелагия, Пелагия - имя, собственно, вульгарное, деревенское."

     И снова - круглый почерк:

     "Уехать из города и неожиданно возвратиться. Сесть на извозчика, - это
очень глупо говорят: сесть на извозчика, надо: нанять извозчика.  По дороге
домой соскочить с пролётки, под видом, будто заболел  живот, сбегать, убить
и ехать дальше..."

     Далее  -  калмыцкое лицо  женщины и  уродливо  коротконогий  человек с
маленьким лицом без глаз; на месте их - вопросительные знаки. Очень  пышная
борода.
     Затем - хитрым почерком подьячего:

     "Он стал  бывать, т.е.  ходить  в гости к  старой  чертовке,  поэтессе
Мысовской. У неё собираются местные революционеры."

     И снова круглый почерк:

     "Внезапность действия  - гарантия успеха. Извозчика нанять старика, по
возможности,  со слабым  зрением.  Соскочить  - схватило  живот.  Проходным
двором  идти  прямо на  него,  но  – не  здороваться,  чтоб  он растерялся.
Миновать  и,  внезапно  повернувшись,  ударить  с  бока  в m.c.  (приведено
сокращённое до двух букв латинское название мускула). Быстро возвратиться к
извозчику, оправляя костюм,  грубо смеясь над собой. Дома послать в  аптеку
за желудочными каплями. Когда всё  обнаружится,  вести себя с любопытством,
легкомысленно. Участвовать в торжестве похорон. Конечно."

     Больше  записей  на  эту тему  не  было,  последняя  же  заканчивалась
виньеткой:  могила без  креста, над нею  сухое  обломанное дерево, вокруг -
густой бурьян, а в небе плачет калмыцкое лицо луны.
     Дальше было ещё четыре записи:

     "Прочитал в немецком романе  глупую  фразу: профессор спрашивает  свою
невесту:
     - Адель, почему вы всегда переговариваете всё, что я вам ни скажу."
     "Сегодня на закате солнца в саду удивительно пел скворец, пел так, как
будто это он уже в последний раз поёт."
     "Встреча  с человеком  не всегда грозит  опасностью, но  всё-таки надо
быть очень проницательным, выбирая знакомых.  Я  никогда больше не  позволю
себе знакомиться с рыжими."
     "Зубную боль хорошо чувствует только тот, у кого болят зубы,  и только
тогда, пока они болят. Затем человек забывает, как мучительна  зубная боль.
Было бы полезно, чтоб зубы болели хотя раз в месяц, но обязательно в один и
тот же  день,  у  всего  населения  земного  шара. При этом  условии  люди,
вероятно, научились бы понимать друг друга."

     Этим заканчивалась книга тихого учителя чистописания, озаглавленная им
«Пища духа».


     Московский студент  Маньков, убийца  своей  жены, в последнем слове на
суде защищался так:
     - Она убита, и она - мученица, она  теперь, может быть, святая, в раю,
а мне осталось всю жизнь нести тяжкий  крест  греха и раскаяния. За  что же
ещё наказывать меня, если  я уже сам себя наказал? Вот я теперь ем яблочки,
яички, как прежде ел, а вкуса они прежнего, милого уже не имеют, и ничто не
радует меня - за что же наказывать?